Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network
                              И М Е Н Н Ы Е    З А П И С К И                           

Мы остались там почти по-настоящему

   От редактора: В День Победы 9 мая каждый вспоминает о своей личной Победе, позволившей жить дальше. Только малые несмышленые дети радуются в этот день солнышку, обилию цветов и возможности вытребовать у родителей денег на мороженое. Ветераны войны (будь то Великая Отечественная или одна из «интернациональных командировок») в этот день, как никогда, обращены в своих воспоминаниях в прошлое – туда, откуда не вернешь погибших друзей, свои молодые годы и растаявшие мечты. В нашу редакцию в канун праздника Победы пришел небольшой очерк- воспоминание на афганскую тему. Заместитель редактора литературно-публицистического еженедельника «Истоки» Игорь Фролов (г. Уфа, Россия) спустя почти двадцать лет услышал в телефонной трубке голос своего бывшего сослуживца по Афгану, украинца Виктора Дзевицкого. Знакомый голос разбудил воспоминания, вылившиеся в очерк. Мы публикуем его для всех тех, кто знает цену Дню Победы.

   Это было… Так начинаются сказки. А время, о котором я хочу рассказать, теперь уже кажется сказкой. Тогда нам было чуть за двадцать, теперь – чуть за сорок. Считайте сами – прошло полжизни с той поры. Но когда в телефонной трубке я услышал голос Виктора Дзевицкого, то этих двадцати лет не стало. Услышал и не удивился – словно вчера расстались. Это был прыжок через время и пространство – назад, в свежее время нашей молодости.
   Мы и сейчас не стары – но все равно, воспоминания, которые открывает знакомый голос, они свежее, ярче, жарче настоящего дня. Наверное, потому, что тогда наша жизнь только набирала высоту, – а сейчас, заняв свой, определенный судьбой эшелон, идет в ровном крейсерском полете, работает автопилот, и ждать кроме снижения и посадки уже нечего (будем надеяться, что я ошибаюсь).
   Так о чем же я вспомнил, услышав голос Виктора Дзевицкого? Да о том, как мы с ним воевали в Афганистане, в забытом ныне ДРА, о той войне, что была обозначена в наших загранпаспортах как «командировка». И отчего же такое бодрое начало? – спросит читатель, привыкший к тому, что о войнах пишут или плохо или ничего. Вместо ответа вспомню прочитанный где-то случай: старый узник фашистского концлагеря, стоя у мемориального барака, плакал. Ему посочувствовали, а он ответил: «Это слезы радости. Здесь – моя молодость». Конечно, это слишком сильное сравнение – все-таки, мы были не в концлагере. Мы были на войне…
   Но прежде о том, как все начиналось. 1985 год, осень, уже брезжит на горизонте перестройка, что-то потрескивает в государственных стенах, открываются какие-то окошки, просыпаются люди, выглядывают с надеждой на хорошую погоду. А мы, выпускники авиационных институтов (я – уфимского, Виктор – харьковского), оказываемся на восточной окраине страны. Самолетом до Хабаровска, и после назначения в штабе округа – поездом назад, в Амурскую область, в маленький леспромхозный поселок с военным гарнизоном и вертолетным полком. Виктор уже успел поработать под Свердловском (кажется, Верхняя Салда), уже был женат, и, в отличие от нас, бессемейных лейтенантов, поселившихся в офицерском общежитие, снимал жилье у какой-то бабушки.
   Через месяц обучения за партами и занятий на матчасти мы полетели. В прямом смысле – на вертолетах Ми-8Т в должности «центрального летчика» – борттехника, место которого между «левым» – командиром вертолета и «правым» – штурманом. Сначала летали под контролем инструкторов, потом стали полноправными хозяевами своих машин. Борттехник – действительно хозяин машины. Он ее холит и лелеет, он готовит ее к полету, меняет масла, заливает баки керосином, ремонтирует, он запускает двигатели и контролирует работу всех приборов в течение всего полета, он знает о машине то, чего не знает ни один летчик, который держится за ручку управления. Я бы сказал, что борттехник для машины – самый родной человек. Расставаться с машиной тяжело, но военная неизбежность заставляет. Я помню номера своих «ласточек» – 57, 22, 10. Я помню номера «бортов» своих друзей. Я помню номер афганской машины Виктора – 49. Наверное, это навсегда. Потому что – так сложилось – наши вертолеты были поэзией нашей молодости, потому что мы летали на них, и они были нашими друзьями. Странно – с тех пор я ни разу не видел вертолет близко – только в небе. Спросил у Виктора во время одного из телефонных разговоров – оказалось, что и он, так же как и я, все эти годы видел вертолеты только издалека. А когда он сказал о своей мечте – не знаю, всерьез или в шутку – приобрести старую «восьмерку» и поставить во дворе своей фирмы, я горячо поддержал его и сказал, что обязательно приеду, и мы посидим на борту за откидным столиком, вспомним…
   Вспомним, начиная с амурского неба, с полетов над амурской тайгой, вдоль китайской границы (всего в сорока километрах от нашего аэродрома). Куда только мы не летали, в Зею за сметаной, – и обратно, гоня по редколесью лосей; на пограничные заставы – садились, осторожно касаясь колесами амурского льда, и сдувая ветром от винтов шапки с китайских рыбаков; занимались тушением лесных пожаров, и уже на стоянке выдергивали из шасси застрявшие ветви, сорванные рискованным полетом с верхушек дымящихся кедров; погружаясь на полколеса, зависали над болотом, в который спланировал «непотопляемый» АН-2 и никто, кроме вертолетчиков не мог бы спасти его экипаж…
   И как были красивы ночные полеты, когда черное небо вспыхивает огнями посадочных фар, оно ревет и гонит ветер, машины взлетают и садятся, аэронавигационные огни лопастей чертят в небе неоновые круги, экипажи меняются, а ты остаешься на своем месте, выбираясь из кабины лишь для того, чтобы проводить один экипаж и впустить следующий, – и снова вверх... Согласись, Виктор, это был карнавал, но тогда мы не понимали всей красоты, не видели ее, находясь внутри. Или тот первый прыжок с парашютом 9 февраля 86-го – все новички благополучно промахнулись мимо площадки и попадали в окружающие сосны. Но сколько было ликующего мата, когда все собрались! И был мороз, и было солнце!
   А в ноябре 86-го, после 10-часового, с одной посадкой в Кемерово, перелета через всю страну в огромном ИЛ-76, согреваясь водкой в его заиндевевшем гудящем тулове, засыпая на горах такелажных сетей и канатов, снова просыпаясь в непрерывном гуле двигателей, мы из зимы Приамурья окунулись в жару Узбекистана. Месяц переподготовки под Бухарой, переучивание на новые МИ-8МТ, полеты в пустынях и снежных горах – и вот последняя ночь в Чирчике. Завтра – Афганистан. Что нас ждет там – никто не хотел думать. Любая мысль об этом, едва начавшись, заводила либо в плен, либо в геройскую гибель. В эту ночь мы – Виктор Дзевицкий, Коля Ковальский (Коля, отзовись!), Толик Лысенков и я – выбрались из казармы, прихватив бутылку водки и банку консервов. Место для уединения искали недолго – вскарабкались по высокой лестнице на десантный тренажер. Старый корпус Ан-12 был закреплен на высоте пятиэтажного дома. Сквозь дыры в потолке фюзеляжа светили южные звезды, в салоне гулял теплый декабрьский ветер. Мы пили свою «крайнюю» в Союзе бутылку, закусывали сардинами, курили, говорили. Мы с Витей почему-то взялись обсуждать проблемы жаропрочных сплавов для камер сгорания реактивных двигателей, я хвастал, что в нашем институте такой сплав был создан на основе решетки карбида титана, Витя жалел, что не знал о нем, когда работал в своей Салде. Коля и Толик требовали прекратить наш «глупый» разговор и обратиться к окружающей нас красоте. Наверное, это была самая острая ночь, самая сладкая водка…
   А завтра был Афганистан. Почти те же, что и в Узбекистане, песчано-гористые пейзажи. Аэродром Шинданд – почти две тысячи метров над уровнем моря, первое время болела голова от кислородного голодания. От ночных залпов гаубиц и «града» по окружающим горам фанерные стены жилых «модулей»-бараков ходили ходуном, с полочек валились бритвенные принадлежности. С нами делили ночи огромные, величиной с копейку клопы, и простыни постоянно цвели бурыми пятнами. Огромные кузнечики, прыгучие фаланги, другая странная живность обитала вместе с нами в комнате. Сломанный кондиционер гнал с улицы горячий ветер. Выйти из модуля на улицу – все равно, что шагнуть в зев плавильной печи. Теперь мы летали в тонких кожаных перчатках, чтобы не обжигать руки о раскаленные тумблера, ручки, стенки кабины. Через месяц все это и остальное стало привычным.
   Так же быстро мы привыкли к тому, что летаем над огненной землей – в любую секунду можно ждать встречи с каким-нибудь стингером или с очередью пулемета калибра 12 мм. Летали на «пределе» – в нарушение приказа, разрешающего высоту не менее 5000 метров. Помнишь, Витя, как вернулся из вылета Сережа Левашов (ныне Герой России за Дагестан – дожили!) – и передняя «нога» его машины болталась – чиркнул где-то по холмику. Как его сажали на пирамиду из шин – а их все не хватало, все мало было, все плющило, и кромка винта начинала пилить воздух у самой земли.
   Первый месяц летали так, словно и не было войны. Правда, поговаривали про виденные пуски, слышанные ружейные и автоматные трески – а в Кандагаре, мол, в операцию сразу девять машин завалили – и всю эскадрилью пришлось заменить…
   15 января объявили, что наступило перемирие, и мы уже не должны стрелять. И весело стало нам от такой глупости, и еще сильнее закрутили мы ручки зарядных машинок, подкладывая простой, бронебойный, трассирующий, простой, бронебойный, трассирующий, делая ленты для наших пулеметов все длиннее – больно уж быстро, за одно нажатие, кончались стандартные ленты. Не зря крутили.
   Первое серьезное дело случилось 12 февраля. Колонна машин попала в засаду где-то за Фарахом – «духи» зажали ее в ущелье. Автомобилисты заняли оборону, но «духи» «работали» сверху, засев на холмах – и уничтожение наших было делом недолгого времени. Вызвали вертолеты. Вот тогда наш командир эскадрильи и оказался впереди на лихом коне – но гарцевал он недолго. При заходе на посадку, чтобы забрать раненых, он был обстрелян. Надежная машина не потеряла своей устойчивости, но керосин покидал ее. Командир дотянул до ближайшей «точки». А бой только начался. Теперь с аэродрома Шинданд на помощь прилетела пара «восьмерок» – 10 и 93. Мы обработали горушки, на которых засели «духи» реактивными снарядами, непрерывно поливая далекие фигурки из пулемета. Внизу пыхали дымки ответных выстрелов, мы непрерывно отстреливали тепловые шашки, чтобы обмануть теплонаводящиеся ракеты, болтались в небе, закладывая крены в 90 градусов, внизу кипело черно-красное варево. Страха не было, потому что в этот момент не было в кабинах людей – только придатки машины, держащие ручку ее управления, жмущие на гашетки ее пулемета. Страх придет потом, ночью…
   …Забрали раненых, ушли, набирая высоту, – начинало смеркаться и нужно было идти через перевал. А навстречу уже летела другая пара, которой предстояла та же работа, что и нам. 49-й борт «Зевса» (Дзевицкого) в этой паре был ведущим. Через несколько дней я сам заполнял наградной лист для представления Виктора к ордену Красной звезды – но так и не знаю, получил ли он хотя бы «За службу Родине». Тогда в штабных кабинетах Москвы было принято «понижать» степень награды, и в то же время какой-нибудь банщик, хорошо накрывавший столик и готовивший парилку для заезжих проверяющих, мог "разжиться" орденом Боевого Красного Знамени.
   Эта февральская ночь и открыла счет нашим боям. Работы стало много. Операции следовали одна за другой, начались полеты на досмотры караванов, поисково-спасательное обеспечение истребителей-бомбардировщиков (пришлось даже искать сбитого Александра Руцкого, но он уже попал в плен). Мы летали над пустынями, сквозили через ущелья, поднимались в снежные горы; садились на минные поля, не зная о том, что они – минные; возили «особистов» в душманские банды на переговоры, занимались свободной охотой, возвращались с пробоинами… А по вечерам в комнате на семь человек начиналась жизнь воспоминаний о том, как хорошо было в Союзе, в том обыденном бытии. Там шли дожди, шумели мокрые деревья, там пили чай без хлорки, спали в нормальных постелях, там нас не хотели убить – во всяком случае, ежедневно. Там мы не хотели и не должны были убивать…
   Конечно, мы не защищали «южные рубежи Родины». Мы всего лишь хотели выжить и помочь выжить своим товарищам. Не хочу даже рассуждать, почему мы там оказались. Так получилось. Но мы так и не ушли оттуда. Сначала, когда сирена самолета оповестила нас о пересечении границы, была бурная радость. Потом война стала возвращаться – во снах, в рокоте вертолетного винта высоко в небе. Она очистилась, отпала вся ее рутинная тяжесть и загнанный глубоко в подполье постоянный страх. Остались радость молодости, радость жары, неба, гор, азарт боя, вечерняя жизнь с ее ностальгией по мирному прошлому и возможному будущему. А теперь, в этом уже состоявшемся будущем мы понимаем, что остались там – почти по-настоящему. Кажется, там все так и продолжается, все ждет, когда мы вернемся из отпуска. И моей памяти не мешают даже американские очкарики, топчущие наши стоянки. Когда-нибудь и они вспомнят это время как настоящее, неамериканское счастье. Потому что уйдут и они.
   Вот так – прошло полжизни, и раздался телефонный звонок. И оказалось – я помню все. Я даже помню, как запустить двигатели – покупай вертолет, Виктор!

Обложка журнала №003
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005