Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ИМЕННОЙ  РАССКАЗ              

БЕЖЕНЦЫ

Минуло три и пять дней. Из обоза никто не ушел, боялись расправы после победы. Ели траву, выворачивали мешки, вытряхивали рубцы, заправляли суп, сваренный на кирпичиках засветло, чтобы ночью не привлекать бомбардировщиков. На моей арбе остался только лук, и мы с младшей сестренкой чистили его и грызли. Слезы текли непроизвольно. Ревели и ели, голод – не тетка.

Первый курс голодания я прошел в девять лет от роду, когда думаешь, что ты бессмертен. Ни бомбардировщики над шоссе, забитом нашими солдатиками, ни тощий и возбужденный гурт буренок впритирку к обозу беженцев, - несчастливые тринадцать телег, - ни августовский зной, не пугают. Даже подпрыгиваешь на четырехколесной арбе с тройкой, притрушенных дорожной пылью лошадок, слева направо: Чайка, Сверчок, Ситра.
Плетутся кони усталой трусцой и удивляют малого невежду: по-большому ходят, не сбавляя шага, а по-маленькому – останавливаются. В задок бьет дышло чужой бестарки…
Первые дни были сытыми. Торбы и ведра опорожняли смело: уполномоченный по эвакуации Веригин сказал, что бежим вглубь страны, но недалеко – через две недели будем на месте – станица Сандата, Ростовская область. Тут явились осложнения. Наши солдатики по ночам пробовали воровать из мирного обоза коней. Матом, мольбой, выстрелами из двустволки атаману удавалось отгонять ошалевших от страха и усталости защитников Отечества. Днем, когда немцы налетали на колонны, ползущие по шоссе, пехота бросалась спасаться к телегам и гурту: баб и детей, мол, фашист бомбить не станет. Однако – бомбил. Разорвало возок учителя, вывернуло кишки нашей Ситре. И Веригин велел гуртовщикам сворачивать подальше от дорог. Гурт пошел степью: ни сел, ни эвакопунктов. Даже чужое стадо пересеклось лишь однажды; скот смешался, затеялась при разводе драка. Помню, бабы помогали старикам и подросткам своим манером: заходили со спины к чужакам и руками, и зубами рвали сорочки – всё ущерб окаянным.
Образ голода в мое сознание ворвался дивно. Роскошный, вороной, с зеленовато-синим отливом под солнцем жеребец Павлин вдруг упал у насыпного пруда под Асканией-Новой, вытянул шею, вздохнул по-человечьи и закатил глаза. Забегали ездовые, еврей Марик, приведший племенного на водопой, испугался гнева уполномоченного, заплакал. А старый ветеринар Папуша своими заскорузлыми пальцами задрал веки Павлина и сказал:
- Живой. Рептух ему с овсом, встанет.
Овса в обозе не нашлось.
Вместо фуража принесли плеть. Хлестали, кожа вздрагивала, словно на нее садился слепень, признаков жизни жеребец не подавал. Пинали ногами. Тут подоспел Веригин, чахоточный, весь белый, но свирепый и с пеной у рта; теми же пинками разогнал дураков. У местного крестьянина выклянчил меру ячменя, задыхаясь, и, поминая всех матерей беженцев, потом причитая с припевом, натянул на голову любимца торбу. Под мешковиной зашевелились губы, хрустнул на зубах фураж. Павлин пожевал лежа, встал на колени, выпростался, поел стоя, и – распушив хвост, боднул с ушей траву и поскакал по кругу, словно жеребенок.
- … твою мать! – восхитился Папуша. – Блажной! Дурит, мы ему: «кось-кось». А он нам: «выкуси накось!»
В стаде шли молодые буренки. Дойных нашлось три-четыре. И те вымя подтянули: идут, идут, выпасы пожухли, полынь да забытая косарями сурепица. Матери жаловались: нечем поить малышей. Меня тоже перевели на сухомятку. Сухари вышли в три дня. Мужики в обеденный отстой окружили атамана:
- Надо возвращаться на шоссе…
- Там бомбят.
- А тут с голоду подохнем.
- Три дня продержимся, а там видно будет.
- Зарезать бы бычка, говядинки бы…
- За каждую голову скота я отвечаю своей головой.
- Дак нам с внуками что, уходить от гурта?!
- Уходите! Разберемся после победы! – уже орал Веригин.
Минуло три и пять дней. Из обоза никто не ушел, боялись расправы после победы. Ели траву, выворачивали мешки, вытряхивали рубцы, заправляли суп, сваренный на кирпичиках засветло, чтобы ночью не привлекать бомбардировщиков. На моей арбе остался только лук, и мы с младшей сестренкой чистили его и грызли. Слезы текли непроизвольно. Ревели и ели, голод – не тетка.
И снова осложнения с Павлином. Упал и сдох. То есть, парализовал себя, повторил свою выходку. Бить его при атамане не смели, а на просьбы, чмоканья, поглаживание губ не отзывался.
- Что делать? – рычал Веригин. – Задерживаться мы не можем.
- Прирезать, да хоть конина будет, - вздохнула баба Мотря с последней телеги и всплакнула.
- Ты что, старая! Голова ведь на учете. Да и мне на ком в разведку, на ком вокруг гурта да обоза?
Мудро выступил ветеринар Папуша:
- Пока барин при мудях, работать не будет! Оскопить!
Уполномоченный Веригин завыл, покружился по сухой мураве. Толпа гуртовщиков и бабы ждали, и надеялись. Атаман сел, где стоял, посопел, как обычно, тяжело задышал, время не ждало:
- Папуша! Раскорячивай и вырезай…
Я видел, как подкатили две телеги, зачем-то отгородили лежащего жеребца от обоза – люди, даже пацаны и я все равно зашли с другой стороны, и наблюдали, как мужики вбивали колья у копыт Павлина, приторачивали к ним все четыре ноги, задние враскорячку. Кто-то сел на голову красавцу, другие охватили ляжки. Папуша принес скальпель, похожий на серп или терпан, перекрестился и стал смазывать мошонку коня йодом. Потом полоснул лезвием. Я задрожал, всплакнул и убежал за телеги. Час спустя, в семье ветеринара был праздник. Папушиха разожгла хворост меж кирпичей, раскалила сковородку, порезала на дольки и бросила на капли горячего жира яйца Павлина. Я не отрывался, смотрел и ждал, что будет дальше. Потом ветеринар ужинал. Жене его и дочке не досталось. У меня текли слюни. Я готов был попросить для себя кусочек. Под ложечкой ныло, в голову стучала кровь. Обида пришла необоримая. На Папушу, на атамана, на маму и бабушку, которые не могли дать мне даже огрызка конской плоти. На отца, который ушел с пехотой и где-то вот так же, как те, с шоссе, по ночам ворует лошадей у беженцев и драпает от немцев. Дальше моя фантазия не доставала. В голове туманилось, возникал тонкий и нудный гул, мир заволакивало, опускался гнет на сердце и возникал первый страх. Нет пищи, взять негде, в природе пусто. Вот нет и все! Кидаться на поиски, звать на помощь? Но старшие уже все такое проделали и не принесли ничего, чтобы «заморить червячка». Куда уж мне, малолетке до десяти. Явилось самое жуткое чувство – смирение. Сгорбиться, сесть у канавки, смотреть в одну точку и ждать худшего, черного, бессловесного…
Проезжий казак продал беженцам за собранную по рублику с фуры сотню какую-то серую и вонючую снедь в мешковине, назвал вроде козьим мясом. Разделили по-братски, мне досталась горсть темного волокна, смазанного скользким и прелым жиром. Спасибо, глотал, едва жуя, со слезой, как недавно ел лук. На задней телеге дрались дети за кусочек, старухи молились и галдели разом; малая толика пищи разбередила горе.
А тут пошли во всю степь солончаки. Сверху зной, снизу верблюжья колючка и прилипшие к седой земле круглые, водянистые с виду, но сухие внутри листочки. Коровки не могли их языком слизать, нервничали. Стали метаться из стороны в сторону, убегать. Их с трудом заворачивали, били арапниками, палками. И вдруг заметили, что одна первушка, рогатая, со звездочкой на лбу, вдруг упала на передние, ткнулась сопаткой в грунт и закружилась, забилась. Ветеринар, теряя галоши, кинулся к ней. Она приподнялась и пошла на него рогами. Не добежав, упала, засучила рогами.
- Что с ней? – тут же явился Веригин.
- Дорезать…
- Я вас дорежу! Голова ведь!..
И все же дорезали. И вторую тоже. Уполномоченный велел беловать, сам помчался в станицу за буераком, к вечеру привез местного ветеринара с сывороткой. Между возами устроили загон, прививали скотину уколами…
Когда опасность ушла, Веригин собрал мясо на кожи, погрузил в арбу и сказал:
- Отвезу казакам. За вырученные деньги куплю хоть телят, все головы…
- Дак людям бы говядинки…, - снова заныл Папуша. К нему подпряглись и Мотря, и старики.
Атаман отмахнулся и увез все до последнего копыта.
Наутро двух телег не досчитались в обозе – бежали многодетные. Веригин крыл матом отсутствующих, грозился разобраться. Увы!..
Бабушка моя совсем слегла: она и прежде каждый кусочек не ела, отдавала внукам. Мама еле держалась на ногах. А через ночь еще одной телеги не досчитались. Я совсем отощал, лег рядом с бабушкой. Так и пришли в станицу Сандата…
…Я постиг, что такое бессилие и зависимость от чужой и недоброй воли. И теперь, почти семьдесят лет спустя, когда вижу сытых подростков с крутыми мобилками в руках и дорогими сигаретами в зубах, или молодых бездельников, заказывающих в ресторанах суши, или баронов в иномарках – все чаще думаю: хотя бы на полтора-два месяца впрячь их в степной переход с беженцами да под началом большевика в кожанке, может быть, они прониклись бы сочувствием к простолюдинам, да умерили бы свои аппетиты, протягивали бы ножки по нашей общей одежке…

Текст: Анатолий Маляров

Обложка журнала №021
Архив предыдущих номеров
2017 год:
01020304
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005