Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

             ИМЕННОЙ РАССКАЗ             

ЮДКА-БЕСПРИЗОРНИК

 

К лету сорок первого года в Мариновке известны были три еврея. Глава сельпо Сальковский, брюхатый товарищ при ермолке и твинчике, солидный и ответственный, но сусликовые шкурки от школяров принимал сам лично. Погоняет костяшки на счетах, бубня: «Рупь туда – два назад», и к осени у него на голове меховая кепка, на плечах серебрится куртка из мелких вредителей полей – все от навара.
В приспособленном сарайчике стриг селян «под бокс» балагур Абрамович:
- Я вам исделаю головку – ту головку! Я знаю городскую культуру: когда вы в тридцать третьем здесь гибли под голодным мором, я биндюжничал на Молдованке. Там знают вкусы.
Третьим был Бог знает кто – Юдка-беспризорник. Баба Романчиха, которая считала, что затяжные дожди идут оттого, что Господь отлучился на партсобрание, а божата двинули не те рычаги…- так она уверяла: заспанное чучело в мятой кацавейке, шкарах с чужой задницы и в мештах на босу ногу однажды ночью нечистая сила поставила готовеньким среди села, а теперь мы – удивляйся!
Было еще четыре еврейки: тетя Катя Лозинская, только ее надо исключить – она выкрестка; ее сестра-портниха Мэца; еще старая-престарая Фаня, которая говорила, оскаливая в улыбке свой последний, глазной зуб:
- Мне восемьдесят третий годочек, и када какой мешигене-немец зачнет меня насильничать, то испасибо ему.
Подметала роскошным подолом улицу красавица Лиля Шнайдер. Эта переходила от одного драпающего командира с кубиками или  шпалами к другому и была уверена, что который-то увезет ее в «глубь страны».
Фронт гудел уже в Первомайске, и скрытая хуторская контра, то есть, те, у кого при коллективизации отняли десятины и «худобу», но не успели их самих командировать в Сибирь, гомонили:
- Отольются партейцам наши слезы. Красные пятнышка вместо медалей лягут им на лацканы… Вот только беспризорника Юдку - за что?
И правда, кому он навредил? То сидел в подвальчике с печным окошком и помогал сапожнику Коле-кривенькому, да так неуклюже вбивал деревянные гвозди, вместо подошв в союзки, что его попросили не приходить. То в колхозе Куйбышева прислуживал ездовым, и, наверное, с его конюшей карьеры пошла по миру пословица: «запрягать телегу впереди лошади» – поперли и оттуда. Он приходил молча и молча уходил.
Где Юдка спал, что он ел, знает один его Бог.
По Мариновке покатилось слово «эвакуация». Во плоти оно выглядело так: у хат директоров машиннотракторной станции и совхоза, у домика сельского совета, у двора парторга стояли арбы, телеги, брички. На них взваливали тюки, мешки, рундуки, бочки, высаживали детей и жен со старухами. Потом все это выстраивалось в колонну и под прощальный вой и причитания двигалось к грунтовому шоссе, к поднимающемуся солнцу. Замыкала обоз клепанная бочка с водой; на облучке сидел одинокий парикмахер и говорил:
- Испасибо полномоченному, пристроил. Это в Мариновке я был Абрамович, а в беженцах я еле-еле водовоз.
Сальковский впряг пару сельповских меринков во вверенную ему по штату телегу, погрузил семью, сам, единственный из продуктивных мужчин не призванный из-за грыжи и одышки, сел при вожжах, бубнил в сердцах:
- Покидаю нажитое мозолями. А что делать? Варвары стреляют наш род по-живому. Меня убьют дважды, как партейца и как еврея.
Юдка подошел к его телеге бочком, чтобы не потревожить начальство, постоял; мимо него суетились, словно переступали через голову, не замечая. Тощее, немытое личико его с невероятно круглыми и чистыми глазами не выражало общего беспокойства: все равно всем места не хватит, да и не для него привилегии. Многодетная и сердобольная тетя Клава все же тронула его за рукав:
- Сынок, тебя убьют. Иди на мою арбу.
Странно, не расслышал беспризорник, что ли: прикосновение расценил как толчок – отвернулся, пошел в переулок к тем евреям, что оставались.
Лилю Шнайдер рыжий командир увез на самоходке.
Тетя Катя Лозинская рыдала вголос, цепляла икону Богоматери над входной дверью, становилась на колени, так, чтобы с улицы было видно, громко-громко молилась по-православному. Ей это показалось неубедительным для недоброжелателей; она сняла икону, прижала к груди и со слезами и псалмами ходила по селу.
Сестра ее, тетя Мэца, понимала, что у Кати есть надежда, а у нее, иудейки – нет. Она выбирала из своего короба, собственноручно за десятилетия проколотыми пальчиками и подслеповатыми глазами сотворенные наряды, примеряла на себя старательно, поворачиваясь осевшими плечиками и тощими бедрами так и сяк – готовилась к смерти.
Юдка и тут постоял тихо, даже полюбовался помолодевшей в крепдешине да ситчике женщиной. Она подала ему крынку с молоком, он вежливо отпил, как всегда не поблагодарил.
Когда обоз с беженцами уходил, беспризорник вразвалочку пошел следом, все отставая, и, помаленьку теряя из виду последнюю телегу. С ним рядом трусил шелудивый дворняга Сальковских. Уже за лесополосой пес сел на хвост, понюхал воздух за удаляющейся последней арбой, потом повернул морду в сторону села, повыл в ту и другую сторону, и потрусил обратно. Юдка поплелся за собакой.
Пришли не немцы, а румыны, в сельсоветском домике открыли примарию, вроде бы власть. Однако время от времени из района на рябой – комуфлированной легковушке приезжал высокий раскрасавец, немецкий офицер. Говорят, орал на примаря Цирика, говорят, даже в морду ему заехал сгоряча. На площади соорудили помост, своих подпольщиков не оказалось, повесили привезенных из Савранского леса двух партизан – для исправления нравов селян. Попутно объявили, что закрывать колхозы не будут, а евреям велели придти в примарию зарегистрироваться.
Когда у тети Мэцы на новенькой «татьянке», рядом с тощей грудью и плетью висящей рукой появилась нашитая желтая, почти в ладонь шестиконечная звезда, Юдка долго рассматривал ее, трогал, гладил  пальчиками… и пошел к примарю попросить такую же себе. Сторожевой земляк из полицейских, длиннющий, с винтовкой наперевес, похожий на колодезный журавель подросток Дмитро, у которого, говорят, мама – немка, попер матом и велел не показываться властям – сделают капут.
Глухой промозглой осенью в старые сараи на холме, откуда скот частью угнали  в эвакуацию, частью дойных коров и телок разворовали свои, с окрестных сел, из дальних районов стали сгонять утомленных и запуганных людей с желтыми звездами на грязной одежде. Слухи пошли: вскоре поведут их в Богдановскую балку, а там – понятно что…
Мариновские втайне собирали буханки хлеба, кувшины молока, старые одеяла и фуфайки, несли к сараям. Видели старух и детей на сквозняках, слышали стоны и молитвы на непонятном языке. Добросердых селян прогоняла охрана, угрожая стволами и побоями. Один Юдка-беспризорник умел молча походить по улицам, немо попросить помощи страждущим и с мешком хлебов подойти с той стороны, где на часах под ветром пошатывался тощий «журавель» Дмытро, да бочком-бочком так, что один отворачивался, а другие полицаи на него не обращали внимания, просунуть в разбитую дверь холодным и голодным единоверцам какую-никакую снедь и одежонку.
Уже потом, вдогонку, Дмытро  крыл его недобрыми словами:
- Шо ты прэся? Нам же попадэ! Чы сам туды захотив!?
А когда подходил немецкий конвоир и рокотал понятное: Was ist das? – «журавель» невинно и покорно объяснял:
- Цэ хоч и жид, та безврэдный. Блаженный, навить звизду не получыв.
Унтер давал подзатыльник Юдке и отпускал с миром.
Ночью угоняли обреченных. Селяне шептали разное:
- Помылувалы, распустылы додому.
- Не, кумо, пид кулеметы трэба повный набир. Цых трыматымуть в Богданивци, там тэж е пусти сараи. А в наши щэ додадуть…
И правда, неделю спустя сараи заселялись новой партией несчастных.
Когда набор был полным, длиннющую колонну по грязному снегу, под мелкой моросью погнали в сторону Буга. Люди до того изголодались, промерзли и обессилели, что шли безропотно: уж скорее бы конец, какой там их Всевышний определил, только бы не такое мучение.
Колонна разношерстная, угрюмая и смирная, даже собак для сопровождения конвоиры не взяли. Шли с десяток немцев и румын, и малая zonder-команда, набранная где-то в чужих поселках, скорее всего, в наших немецких колониях. Обочь дороги, все так же удерживая винтовку журавлем, и в дикой полудреме, шаркал по серому снегу подросток Дмытро.  Чуть осторонь, безотносительно к конвою, в трех метрах от этого нелепого конвоира, совсем погрязая в заброшенной и мокрой пахоте, чавкал дырявыми мештами и Юдка-беспризорник. В колонне он был чужой – на нем не было звезды.
Темным, заплаканным днем людей выстроили вдоль глинистого оврага. На холме формировалась расстрельная команда. Глухо рыдали женщины, отрешенно и уже без надежды стояли мужчины. Седенькая пара без головных уборов и в утлых пальтишках взялась об ручку и прогуливалась перед строем, вдоль неглубокого обрыва, видимо, так, как она проделывала это много раз до войны по вечерам, после научной или творческой работы. Тетя Мэца стояла в первом ряду и смотрела в небо: была безразлична и величава – все позади…
На холме, за спиной zonder-команды раздался истошный вопль, нечленораздельные высокие звуки: так вопить мог только немой от рождения человек, которому ужас бытия вскрыл голосовые связки.
Красавец-офицер брезгливо оглянулся, вскинул кулаки и заорал:
- Schiezen sofort wie einen Hund!! ( Пристрели собаку!)
Предупреждая других, бросился исполнять приказание подросток Дмытро. Он вскинул непосильную для него винтовку и направил ее на… стоявшего на коленях Юдку-беспризорника. Тот загребал кривыми пальцами снег с грязью и бросал вязкую смесь себе в лицо и за ворот. Орал дикими звуками.
Глухой хлопок выстрела в густой атмосфере принудил юного еврея вскочить и побежать прочь, в совсем потемневшую зимнюю степь. Преследователь ринулся за ним, оба потонули в падающем на серую землю сером небе. Было еще два выстрела, какие-то испуганные, нелепые, Бог знает, куда…

*  *  *

Двадцать два года спустя, мирным зимним днем во Дворце строителей шел суд над полутора десятком сорокапяти - и шестидесятилетних давних членов zonder-команды. Закон требовал для всех высшую меру наказания. Но даже на суде при большевиках положен был адвокат. Назначили робкого и всепокорного старичка с потрепанной папкой под мышкой. Рослый особист, красавец, сильно похожий на распоряжавшегося в Мариновке немецкого офицера, только  в штатском, предупредил тревожного старичка-адвоката:
- Ты там не слишком отыскивай оправдательные статьи. Я тебя поправлю!
Адвокатик все же работал. Отыскал не статьи, но свидетелей, одним из них был середнячок с бледным и стылым личиком, в жалком пиджачке и брюках со вздутыми коленями, глаза круглые и невероятно ясные, рот сомкнут. Он почти не говорил, только в зале суда сорвался с места, подбежал к сильно постаревшему, тощему и, похожему на  ветхий колодезный журавель без бадьи, мужичку… и с воплем выдавил из горла, не привыкшего к звукам:
- Я – Юдка!.. Цэ – Дмытро!.. Вин не стриляв!!

Текст: Анатолий Маляров

Обложка журнала №027
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005