Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

             ФРАГМЕНТ ИЗ ЖИЗНИ               

Июньские дни Льва Толстого

Летняя пора года теперь стала тревожить молодого прапорщика. Дни после пятого июня в 1854 году уже казались Льву Николаевичу бесконечными. Но в сознании почему-то все чаще и чаще тенью пробегало понимание, что через неделю-другую солнце не станет подниматься так высоко. Утомившись за лето, оно с каждым днем будет все больше прижиматься к горизонту. Так и жизнь человеческая устроена, думалось будущему писателю. Пока она к средине восходит – грустное и горестное к душе надолго не прилипает. А вот минет солнцестояние времени, отпущенного тебе Богом, неизвестно как все повернется. Поэтому и нужно спешить сделать как можно больше.
Пока возраст только к тридцати подбирался, ни жена, ни семья за плечами не висели, Толстой, чуть ли не с детства мечтавший о литературном творчестве, старался нахлебаться впечатлениями от жизни как можно больше. Фиксировал и обдумывал все, обо что спотыкалась его мысль, внимательно вслушивался в окраску и звучание каждого подслушанного слова. Даже завел дневник и несколько книжечек больших и малых для каждодневных заметок.
Для того, чтобы жизнь с разных боков рассмотреть, без чего хорошим писателем стать невозможно, Лев Николаевич напросился в армию. На Кавказе, где пришлось начинать службу, война разочаровала его. Вместо баталий с противником в лоб в лоб, о которых мечталось с детства, воспоминания, про которые он слышал от тех, кому посчастливилось воевать с Наполеоном и участвовать в Бородинском сражении, в горах он столкнулся совсем с другим. Неожиданные набеги горцев, чаще всего по ночам, превращали войну в бандитские разборки, лишали всяческой романтики. Поэтому, когда началась война с Турцией, написал рапорт и попросил перевести в Дунайскую армию.
Вот уже несколько месяцев как околачивается при штабе князя Михаила Дмитриевича Горчакова, армия которого осадила крепость Силистрию на правом берегу реки. Главнокомандующий Горчаков семью Толстых хорошо знал еще по Москве, Петербургу и встретил его как родного. Расцеловал при всех, просил заходить к нему, не стесняясь. Пообещал при первой возможности перевести его из артиллерийской части в ординарцы штаба. Как догадывался позднее Лев Николаевич, князь получил негласную просьбу поберечь молодого графа. Тот с неохотой отпускал его на передовые позиции. Да и сам не шибко рвался на штурм Силистрии. Не раз находил на то серьезные доводы для царского двора. Поэтому среди низших чинов поговаривали не столько про военную мудрость командующего армией, сколько о его солдатской робости. Толстому же не терпелось побыстрее проверить себя в каком-нибудь настоящем деле. Выяснить, что испытывается, о чем думается, когда сталкиваешься вплотную с опасностью смерти. И, главное, выдержит, не сробеет ли он сам при такой встрече.
Проверки над собой у него начались еще на Кавказе. Толстой заметил, что в армии он проживает как бы несколько жизней сразу. В одной, как все обычные люди, делает, что положено. Спит, ест, выполняет поручения командиров. Пьет и играет в карты с офицерами, не отказывается за компанию потаскаться за красивыми женщинами…
В другой жизни он смотрит на все действия свои и окружающих уже со стороны. Старается запомнить отдельные фразы, слова, каждую мелочь, чтобы понять, почему люди поступают, так или иначе. И как лучше когда-нибудь описать все замеченное.
И рядом текла еще третья жизнь - самая трудная. В ней он подсматривал за самим собою. Разбирался, как все происходящее в первых двух, отражается на нем самом. Становится ли от увиденного и понятого он лучше, или наоборот, достоин собственного презрения.
На Кавказе при одном набеге горцев он проявил такую дерзость, что его пообещали даже представить к Георгию. Граф по молодости обрадовался. Мысленно даже увидел, как станет смотреться с орденской лентой на кителе во время столичных балов. Но документы где-то затерялись. Толстой из первой жизни озлился. Из второй – понял, что причина такого расстройства заложена в гордыне. А из третей – похвалил себя за такое понимание. «Ведь храбрость человеку нужна не для других, а для себя самого», - подумалось Льву Николаевичу тогда.
Но, оказывается, в человеке не все управляется головой …
Несколько дней назад под Силистрию подошло подкрепление и их артиллерийскую бригаду решили выдвинуть на передовую. Командир, стоя на возвышении в окопе, растолковал Толстому и другому ординарцу возрастом постарше, куда следует выдвигать прибывшие батареи, чтобы пушки смогли доставать до крепости турков. Попросил быстрее передать приказ и, глянув в глаза новичку, коротко бросил:
- Ну, с Богом…
Интонация сказанной фразы показалась Льву Николаевичу обидной. Хотя сразу понял, чем она вызвана. Строевые военные годами поднимаются к очередным воинским званиям. И всегда косо смотрят на скороспелых офицеров из знатных дворянских семей. А весть про то, как князь Горчаков расцеловался с ним, наверное, облетела не только их бригаду…
Толстой, чтобы не петлять по траншеям и быстрее исполнить приказ, выпрыгнул из окопа и побежал напрямик. Второму ординарцу пришлось пристраиваться за ним. Турки быстро сообразили, в чем дело и стали палить по ним из своих орудий как по зайцам.
Один снаряд плюхнулся совсем близко. От ударной волны Толстой запнулся, растянувшись на поле. Отдышался и глянул через плечо назад. Чуть в стороне лежал побежавший за ним ординарец. Только без головы. Срезанная осколком снаряда, она валялась совсем в другом месте. И смотрела в его сторону. Толстой не успел испугаться. Но его лицо, из той, второй жизни, вдруг отчетливо почувствовало ласковое тепло июньского дня, покалывания зеленых травинок, тянущихся из земли. А в голове ясно пронеслась мысль, что все это уже не доступно телу, лежащему рядом. И стоило ему самому хоть чуточку отклониться в сторону, он тоже валялся бы здесь куском никому ненужного мяса…
Голова из первой жизни напомнила о необходимости подняться и выполнять полученный приказ. А из второй - зафиксировала полное отсутствие сил, чтобы пошевелить ногами…
Только через несколько минут, когда сознание третьей жизни подыскало такие слова как «трусость», «позор», «долг» он все же смог подняться на ноги и не спеша дойти к своей батарее, преодолевая дикое желание бежать как можно быстрее от опасного места.
Командир бригады, которому он доложил позднее о выполненном приказе, кивнул:
- Видел, граф, видел… Везунчик вы…Только в армии опаску надо иметь… Зря хорошего человека вы мне загубили…
До конца дня третий Толстой носил в душе совсем разные чувства и никак не мог разобраться в них. Презрение к себе за слабость, пережитую на поле при виде мертвого тела. Уважение, что не побежал потом от страха к своим пушкам, а заставил непослушные ноги не торопиться. Непонятную вину за убитого однополчанина…
На следующий день пришло неожиданное царское разрешение снять осаду Силистрии. Оно еще больше смуты добавило в душу Толстого, солдат и офицеров, приготовившихся к штурму. Все они ждали важное для их жизни событие. Много дней думали только о нем.
Ничего не разоряет человеческое сердце сильнее потери вынянченной цели, отметил для себя молодой граф в тот день.
К вечеру почти в каждом дворе селения, где размещалась армия, запылали костры. Южный ветерок разносил дымный запах жарившихся шашлыков, голоса солдат и младших офицеров, усиленные хорошими дозами шампанского и сивухи. Армия запивала неожиданное решение царя. В полночь, когда ящик с вином, доставленным в штаб, опустел, кто-то из офицеров сообщил, что недавно из Бухареста под Силистрию прибыл публичный дом. И вызвался желающих любви проводить туда.
В трех родах любви Толстой уже хорошо разобрался. Мог хоть кому и сколь угодно рассказывать про любовь красивую, любовь самоотверженную и деятельную. В своих рукописях он уже даже начал описывать их подробно. Такие разновидности любви он подсмотрел еще в детстве, среди дворянских семей. И хорошо понял каждую. В армии, когда пришлось пожить среди офицеров и простого народа, он очень часто сталкивался с совсем другим видом. Для себя назвал такие отношения любовью естественной. Если первые три легко раскладывались по полочкам, в них все было понятно, то в последней – и черт ногу сломает. Здесь все перепутано. И такое влекло писателя.
Быстрая смерть, с которой он неожиданно столкнулся вчера, творческое и мужское любопытство, подогретые спиртным, победили. И Лев Николаевич пристроился к небольшой группке.
Ему недавно довилось уже побывать в этом доме. Хозяйка, выглядев его среди вошедших, приветливо кивнула как знакомому. А он, прохаживаясь вместе с другими, незаметно присматривался к женщинам, собравшимся в гостиной. Девицы, зашептавшиеся у пианино, видно, тоже на свой лад обговаривали между собой вошедших офицеров. Толстой в таких заведениях не только избавлялся от мучившей мужской похоти. Каждое посещение приоткрывало ему какой-то неведомый кусок жизни. Поэтому входил туда он всегда с какой-то робостью. И непонятной виной перед своими чистыми сестрами. Даже перед будущей неизвестной пока женой…
В нынешний раз ему сразу же приглянулась хорошо прибранная пышногрудая молодуха. Лев Николаевич заказал французского вина. Ему понравилось, как неторопливо пила молодица. Как по-хозяйски промокнула салфеткой красную каплю, слетевшую с бокала на скатерть. По тому, как часто ее голубые глаза застывали на его лице, Толстой догадался, что и он пришелся ей по душе.
Уже в ее номере Толстой выпытал, что молодицу зовут Татьяной. Родом она из-под Курска.
- Муж меня лаял матерно часто, а мне, - призналась Татьяна, - щепа за сердце влезла…Тянулась к нему…
Дома у нее двое девчонок-близняшек.
Кормильца больше года как забрали на службу, и он пропал где-то. Вот она живомужней вдовой и осталась. А детишек на ноги ставить надо. Она и подалась на такие заработки…
От себя Татьяна спросила, правду ли говорят девки, будто он настоящий граф.
Первый Толстой польщенно улыбнулся, а третий сейчас же пристыдил за ухмылку. Второму подумалось, как мелочно и бессмысленно выглядят все звания и социальные различия в тех условиях, которые сейчас должны сложиться между ним и Татьяной. И поинтересовался, имеет ли для нее значение его титул.
- Да нет, для нас, баб, другой мужицкий титул важнее, - улыбнулась она лукаво. И начала снимать блузку. Первый Толстой сразу отметил, как круто и смело выступают вперед у нее женские прелести, совсем не так, как у петербургских барышень.
Может быть, именно вожделение, начал оправдываться второй, и есть паровоз, везущий за собой всю жизнь на земле. На нем строится и любовь, и деторождение, которые, подобно лепнине на здании, являются только его украшением…
А третий ехидно подсмеялся над обоими, потому что при виде открывшейся красоты Татьяниного тела, Толстого начала бить легкая дрожь.
Молодица все поняла и пошутила:
- Давай задуем свечу. А то у тебя от соплей ус скоро станет мокрым…
Переход на «ты» Толстой воспринял как полное разрешение. Они улеглись. Лев Николаевич жадно припал к Татьяне. Тело его как-то отяжелело, налилось живой, рвущейся из него могучей силой. Все три скопившиеся в нем жизни теперь слились в одну и, словно, не выдержав их напора, из его существа вырвался блаженный стон наступающего облегчения. В нем слилось все. И благодарность Богу за жизнь, оставленную ему для чего-то на том поле возле пушек. И молодое счастье полного обладания желанной женщиной…
И в то же мгновение радостным эхом откликнулись стенания Татьяны.
Когда они оба успокоились, Лев Николаевич под наплывом чувств произнес:
- Господи, прости нас за нашу греховность…
- То не грех, - тихонько возразила Татьяна, - то плоть играет…
Помолчала и добавила:
- Погрешивший – печалится, а нас с тобой от радости вон как давеча крутило…
Просто и ясно, отметил уже пришедший в себя второй Толстой. Без всяких наших дворянских умствований…
И Лев Николаевич, как ребенка, погладил по голове лежавшую рядом женщину.
Когда он проснулся, за окном новый день уже набирал силу. Татьяна еще спала, распластала руки через всю кровать, выставив красоту своего крепкого тела, словно для прощального осмотра. Толстой тихонько оделся, достал портмоне, положил на столе деньги, вдвое увеличив оговоренную сумму.
На улице во всю грудь вдохнул свежего дунайского воздуха. Шагая торопливо по спящей улице, он думал над тем, что сулит занимающийся день ему, России. Много ли суждено ему сделать в этой жизни, пока она, как это июньское солнце, еще будет подниматься к зениту.
Заспешил он, наверное, потому, что дома ждала незавершенная рукопись «Отрочества», которую он обещал к августу отправить Некрасову в «Современник». Но перед тем, как засесть за работу, Лев Николаевич достал дневник и для памяти отметил в нем, как самое важное за последние дни, следующее: «Я имел несколько раз женщин, лгал, тщеславился, и, что всего ужаснее, под огнем вел себя не так, как надеялся от самого себя».
И только потом стал в который раз перечитывать и опять править почти законченное «Отрочество».
Через два года Чернышевский сказал, что без непорочности нравственного чувства невозможно было бы не только исполнить, но и задумать такую повесть.


Текст - Илья Стариков

Обложка журнала №031
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005