Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

             ФРАГМЕНТ ИЗ ЖИЗНИ               

Николай Гоголь: «Как сладко умирать...»

В кувуклии над Гробом Господним застоялась тишина. С иконостаса молча и сосредоточенно на Гоголя смотрели лики святых, вслушивавшихся, как потрескивают фитили лампад. Под их строгими взглядами писателю было легко каяться за грехи, свершенные своим творчеством, и тот неожиданный для многих поступок, после которого и появилась необходимость паломничества сюда.
Ему почти целый год не писалось. Слова и предложения приходилось выдавливать, а, ложась на бумагу, они переставали дышать. В них не оказывалось ни звуков, ни запаха, ни нужного настроения. Выношенные в душе образы и сюжеты, которые виделись такими живыми и правдоподобными, становились скукоженными и бездыханными.
Подобно женщине на сносях, он с тревогой прислушивался к каждому движению своего воображения и душевному состоянию, связанному с новой частью зарождавшейся в нем поэмы. Допытливый Жуковский, добрейший Щепкин и даже безжалостный правдолюб Белинский спрашивали его многократно, когда же он завершит свои «Мертвые души». Но разве объяснишь каждому, что образы, с которыми он имеет дело теперь, поистине кажутся ему никчемными. А ведь он желал достичь совсем другого своим творчеством. Не зубоскалить над людьми, а врачевать их души хочется ему.
Бывало и прежде на него находили такие тучи. Когда неделями на душе ни лучика радости. Солнце, небо - и все вокруг, становилось противным и безобразным. А весь жизненный окоем закрывали сомнения и неуверенность в главном деле, которым он занят. В такую ночь от бессилия и досады он и швырнул в камин целую пачку исписанных листов, оказавшихся под рукой. Страницы не сразу поддались огню, а сопротивлялись. Потом, вспыхнув, стали корчиться и чернеть от пламени, будто грешники на костре ада…. Уже обезумев, как убийца, свершивший первый удар кинжалом, продолжает бить по омертвевшему телу, так и Гоголь бросал одну за другой главы своей поэмы, над которыми самозабвенно корпел много дней и ночей. А когда в камине осталась черная кучка пепла, он глубоко вздохнул, осенил себя крестом и потерял сознание…
Видно, нелегко (уже спокойно думалось теперь ему здесь у святого места) прощаться человеку со своей выношенной гордыней. Ведь не раз он делился с друзьями, будто при сочинении своих повестей, пьес и особо Чичиковской поэмы, отчетливо чувствует, что не земная воля направляет дела его. Что властью высшей отмечено его слово.
А потом запутался, не зная, как поступать дальше. Ему понималось: писатель не зеркало и не должен своими образами отражать только то, что видится. Его назначение выше. Но когда пробовал писать по-другому, чтобы передать людям свое стремление к идеалу и равновесию, жизненная подлинность изображаемого пропадала. Образы становились фальшивыми. Поэтому отправил в огонь написанное и подался в паломничество за душевным спасением…
Строгие лики икон всю ночь следили за тем, как усердно молился писатель. Только к утру Гоголь вышел из храма. Над святым городом зачинался новый день. Солнце уже высовывало свою макушку, но с горы, где возведен храм с Гробом Господним, Николаю Васильевичу хорошо виделся весь Иерусалим. Внизу и вдали с разных сторон спокойно поблескивали купала христианских храмов. Между ними вставлены минареты, увенчанные серебристыми полумесяцами, похожими на ятаганы. Но сейчас они только лучше подчеркивали умиротворенную тишину нарождавшегося утра. Мимо быстрой цепочкой прошли к своей синагоге хасиды. В черных одеяниях, с обросшими лицами и смешными круглыми шапочками, неведомо как державшимися на их головах.
Первым, словно приветствуя появившееся светило, ударил колокол храма Воскресения. Потом отозвались другие, уже не таким густым голосом. Словно, откликаясь на этот звон, над городом с разных сторон понеслись благодарственные пения утреннего намаза. И с высоты Гоголь видел в открытых окнах некоторых домов, прилепленных к нижним улицам, молящихся евреев, которые, как заведенные, то припадали, то поднимали головы над своими талмудами.
Люди по разному, на свой лад, благодарили Господа за одно и тоже. Еще один день, дарованный им для пребывания на этой земле. Хотя, размышлял Николай Васильевич, он и отодвигает им встречу с Всевышним…
И для чего, подумалось писателю, Бог свел воедино на таком маленьком клочке земли столь разные народы?
Заданный самому себе вопрос как-то по-новому неожиданно высветил Гоголю ночь, проведенную у места рождения и погребения Господа, свое пребывание на Святой земле, и все его прежнее творчество. Правильно ли он делал, когда сверх меры преувеличил ширину родного Днепра, утверждая, что не всякая птица достигнет его средины? Не разочаруются ли те, кому посчастливится увидеть воспетую им реку? Нужно ли ему было вместе с буйными казаками Тараса Бульбы насмехаться над жидом Янкелем или так люто клеймить ляхов? Ведь всякое принижение других народов прорастает позднее ненавистью. Этим ли должен заниматься истинный писатель? Чичиковы, Добчинские, Акакии Акакиевичи разве виноваты в том, что жизнь так перекрутила их души? Не насмехаться над ними нужно, а любить и жалеть призывает Господь. Он же, ради порождаемых писательским вооброжением образов, шел на все…
А когда начинал писательство и возился над неуклюжими наивными рифмами своего Ганца Кюхельгартена, мечталось совсем о другом. Не случайно даже псевдоним себе отыскал соответствующий: В. Алов. Только мало что розового оставалось во всем, выходившем из-под его пера до сих пор. Вокруг по жизни больше виделось серости и грязи, которые быстро и разогнали алые мечтания юности. Белинский и его сотоварищи после выхода «Ревизора» и «Мертвых душ» обозвали произведения сатирическими и обличительными. Они не хотят замечать, что в человеке хорошее и плохое неразделимы. Как в природе незаметно один цвет переходит в другой, создавая свет Божий…
Гоголю же с детства хотелось единства и гармонии во всем: в жизни, в творчестве, в любви. И никак не понималось, почему Господь поделил людей по верам, на богатых и бедных, злых и добрых, мужчин и женщин…
Всякий раздрай, мимо которого другие проходили, не замечая, Гоголя ранил с детства. Ему было неловко одеваться лучше, чем соседские ребятишки из семей победнее, родители которых с утра и до вечера гнули спины на полях. Поэтому свою долю имения он отписал матери.
Однажды однокашник, перед окончанием Нежинской гимназии, соблазнил его посетить публичный дом. Николай оказался свидетелем, как подвыпивший товарищ стал жадно целовать женщину, встретившую их в красивом платье. Как податливо она запрокинула голову и блаженно улыбалась, когда тот начал целовать ее в шею. А когда увидел, что они с дамой собираются делать дальше, его стошнило, и он выскочил на улицу…
На Святую землю он и подался в надежде разобраться, как же ему разрешить два главных противоречия своей жизни, которые не давали покоя в последние годы. Первый - между тем, что призван делать писатель: показывать читателям жизнь со всеми ее гадостями или подсказывать, как облагородить, исправить сущее. И наконец-то понять почему, когда он начинал подсказывать людям, а не выставлять жизнь лицом, Бог лишал его дара, делая нарисованные им образы скучными и серыми, как промокашки. А ведь словесное поприще тоже – служба, на пользу людей…
Второй - как строить свои отношения с любимой женщиной. Для него графиня, Анна Михайловна, уже много лет являлась воплощением чистоты, святости и того таинства, которое кроется в каждой женщине. Гоголь всегда страдал от войны между духовным и плотским, заложенной в человеке для чего-то природой. И лишившей его гармонии. Николая Васильевича восхищали грубоватые черты девичьего лица графини Виельгорской. Ее упрямо выпяченный подбородок. Мужская глубина ума, способного понимать все, чем он с нею делился. Ее интерес и ненасытность его творчеством с постоянной просьбой почитать что-то новое, рожденное им недавно. Именно в такой полной духовной общности между мужчиной и женщиной ему и виделась семейная жизнь…
Ночь, пролетевшая в молитвах у серой плиты Гроба Всевышнего, наполнила Гоголя надеждой и на успешное окончание поэмы. И верой в благополучное завершение затянувшихся отношений с Анной Михайловной.
Поэтому по приезду в Петербург он поспешил с визитом в дом Виельгорских. Знакомый швейцар, встретивший у входа, ласковый бархат мебели и стен в гостиной успокоили Николая Васильевича, настроили на благодушный лад. Анна Михайловна сразу же увела его в свою комнату, начала засыпать вопросами о здоровье, впечатлениях от паломничества. Он поделился, с нею как планирует теперь перестраивать свое творчество. Даже озвучил несколько новых страниц из поэмы о Чичикове.
Во время чтения она обычно садилась рядом и через его плечо заглядывала в текст, который он оживлял.
В этот раз она тоже примостилась так близко, что Гоголь чувствовал теплоту ее щеки. Закончив чтение, он начал рассказывать, как ему после поездки видятся их отношения в скором будущем. Повернув лицо в сторону княгини, он коснулся ее щеки. И впервые решился поцеловать так восхищавший его мужественный подбородок, глаза, всегда полные пониманием. Но когда он склонился над запрокинутым лицом и прикоснулся губами к шее графини, краем глаза заметил запомнившуюся с юности блаженную улыбку женщины…
И он отчетливо вдруг осознал, что никогда не сможет он с этим умным и чистым существом, которое много лет боготворил, лечь в постель и совершать то же, что делают в таких случаях другие…
После того вечера Николай Васильевич перестал бывать в доме Виельгорских. Чтобы друзья и знакомые не надоедали глупыми расспросами о причине разрыва, сам же намекал всем в разговорах и письмах, будто ему в их семье отказали из-за неравенства состояния и положения в обществе. Такие причины ни у кого не вызывали сомнений и не требовали дополнительных пояснений…
Писатель, видно, решил оставить истину разрыва в тайне. Ибо человек без тайны превращается в животное.
Паломничество не спасло Гоголя от раздиравших противоречий и навалившейся меланхолии. Он совсем забросил творчество, а чтобы преодолеть потребности плоти и уморить ее совсем, вообще перестал принимать пищу.
Последним его сообщением для других оказалось такое:
- Как сладко умирать…
До сих пор множество умов в разных странах бились и бьются над тем, чтобы разгадать тайны взлетов и падений удивительного творчества и быстрой смерти гениального писателя. Всей своей жизнью и самой кончиной еще раз высветившего людям радость и тяжесть человеческого бытия, счастье и муки истинного величия таланта, которым Господь для чего-то одаривает избранных.
Через сто с лишним лет после смерти писателя семья еврейских переселенцев из России приехала в тот же город Иерусалим. Однажды, чтобы чем-то занять маленького сына, родители начали читать вслух «Шинель» Гоголя. Дослушав до конца, мальчишка заперся в детской и заявил, что не выйдет никуда, пока этому человеку не отдадут его пальто(1)…
Если бы о таком эпизоде узнал Николай Васильевич!

Текст - Илья Стариков
1) См. В. Александрова «Живем в Иерусалиме». // Лехаим, - М.; 2009, апрель, - с.89

Обложка журнала №032
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005