Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Концертное агентство
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ИМЕННОЙ РАССКАЗ             

Без бумажки ты - букашка, а с бумажкой - человек

Мирный сорок шестой год принес в Мариновку голод не только потому, что не было дождей. Запасы прошлого урожая могли облегчить долюшку обобранного немцами, румынами и советами села.. Могли бы, но…

Мне запомнилась огромная колонна военных ядовито-зеленых «студебеккеров», которая месила грунтовые дороги, вытесняла наши битые полуторки и конные упряжки. С утра до ночи взводы трехосных, с высокими решетчатыми бортами грузовиков уходили в бригады и ближайшие хутора, выметали из амбаров и овинов все, что припасли хлеборобы про черный день. На трудодень не дали и ста граммов зерна. Агитаторы объясняли:

- Страна восстанавливается после оккупации. Городу нужен хлеб.

- А нам? - стонал иной мужичок.

- Аполитичные разговоры! - обрывал человек с зеленым околышем на фуражке. Мне, тринадцатилетнему недокормышу, водители «студебеккеров», все эти парни в зеленых бушлатах: Додо, Гасаны, больше - Ануфрии да Гурии.., почему-то не наши, хохлы, но азеры, армяши, сибиряки и еще Бог знает откуда пришлые, из тех, кому не жаль было нас в тридцать третьем году, не жаль и теперь.., но мне они нравились. Глупой осенью, при первых морозах сажали меня в теплую кабину, давали пожевать горбушку от пайки и попить горячего из баклажки. Однажды завезли в отдаленное село и, пока грузились зерном и делали рейс на далекую железнодорожную станцию, я впервые играл в лото в хате у говорливой вдовушки с красивой и смышленой девчуркой. Домой вернулся ночью, за что получил от мамы по шеям. Всегда так: после радостей - неприятности…

В снежную ночь под окнами нашей приземистой хаты, под ржавой жестью нежданно прогудел и заглох грузовик. В дверь постучались, в ту же секунду в светелке и каморке зажгли лампы из сплющенных гильз и поднялся цыганский вой, похожий на кладбищенские причитания. Так радовались мои дедушка и бабушка, мама и младшая сестренка. Потом и я. Из госпиталя вернулся отец. Рано поседевший, но круглолицый и высокий, на шинели золотые погоны капитана, недавнего командира танкового батальона. О нем мы получили похоронку, мол, героем сгорел в танке, уже в Германии. Оказалось, он всего лишь потерял ногу по самую ягодицу, перенес три операции и полгода валялся в госпитале, в каком-то Оренбурге. Теперь на нем протез, в руке палочка, за спиной тощий рюкзак. Оккупантом отец не успел побывать, не награбил добра, как все, кто вернулся в Мариновку живым. Его обнимали, забирали и рассматривали трость, стаскивали шинель.

Сестренка щупала протез под галифе. Мама прилипла к отцу, как молодая, дед крестился на образа, бабушка сыпала в кастрюлю горох:

- Покормлю с дороги… Только варится долго…

- Я сыт, я могу и так… - великодушно отнекивался бравый капитан.

Две недели спустя, уже в лютую зиму, стряслось диво дивное!

К моему дедушке, доброму христианину, подошел серый солдатик и две молодые женщины, тоже в воинской форме и сказали:

- Мы тут на вывозке, Новый год встретить негде. Уступи, дед, до часу ночи свою пристройку…. Мы с нашим замполитом, всего шестеро, хорошо посидим часок-другой и тихо-мирно разойдемся. Керосину дадим….

В угаре, в пиетете перед победителями, в канун большого, хоть и голодного, праздника, по случаю возвращения сына, ну впрямь с того света.., а еще от привычки в течение трех лет ни в чем не отказывать румынам, дедушка кивнул. Я ликовал: «наши», при погонах и оружии, будут рядом со мной.

Отец с мамой и не знали о гостях. Еще засветло они забились в дальнюю спаленку и говорили-говорили, смеялись не по делу и дружно, наверстывая упущенное за четыре года войны. Дед с бабкой помолились и закрылись в своей каморке. Сестренка уснула под взбитым лоскутным одеялом на лежанке, а я придвинул свою спальную лавку к фанерной двери в пристройку, чтобы хоть нанюхаться американской тушонки, нашей селедки, маринованых грибов, да хотя бы казенного хлеба. Получилось здорово. А еще я наслушался голосов воинов и их подруг в гимнастерках.

- Ну, проводим старый год! - поначалу вполголоса гудел замполит. - После путей-дорожек фронтовых, имеем право расслабиться.

Слышен тупой стук глиняных чашек и жестяный звон кружек. Кряканье, немая и смачная жвачка.

- За боевых сестер! - веселее и громче командовал старшой, у которого, я заметил, на погонах три звездочки - старлей!

После третьей чарки за тонкой фанерой философствовали:

- Да брось ты, христосик! В городе нужен хлеб, там - рабочий класс! А тут… какой прок от… хотя бы взять… от хозяев этой хибарки? Дед да баба, двое внуков, говорят, еще калека нахлебник и его болезная жена…. Какой прок от них Родине?

Наверное, я за день убегался и промерз, оттого даже под аппетитные возлияния и смачную жвачку мой пустой желудок только чуть-чуть трогали спазмы. Я гордился близостью «наших» и блаженно дремал. Видимо, на время совсем уснул. К полуночи вскинулся всем телом, прислушался.

Простуженный тенор запевал:

- Ревела буря, дождь шумел,
во мраке молнии сверкали…

И раскатами, канонадой ударили из пристройки, не шесть, а сотня голосов:

- И беспрерывно гром гремел
и ветры в дебрях бушевали!..

Потом развязные голоса заплетались и нарастали:

- А ты чё щупаешь мою?

- А которая твоя?

- Ты чё, с печки упал да не опомнился?

- У фрицев мы еще не того… От перемены слагаемых никто не страдал!...

- Врешь, ты не проливал кровь за Родину, салага!...

Упал табурет, задвигались наши самодельные столики - компания веселилась.

Муштру и дисциплину смыл самогон. Показывались рожки козлов и погонщиков. Голоса перекрикивали друг друга - разбудили дедушку. Придерживая подштанники, старый тихо проплыл мимо меня, а в пристройке заговорил так, чтобы его услышали:

- Уже за полночь, дети спят…

- А ты кто будешь такой? - пьяно прогнусавила одна из женщин.

- И то! - поддержал ее сержант.

Дедушка когда-то тоже был солдатом, но это при царе, потому теперешних победителей не понимал. Рыкнул:

- А то, что выставлю вас из моего дома.

- Что-что? - задвигал табуретами замполит. - Ты - подрумынник, ты будешь мне, орденоносцу, указывать? А ну, ври больше. Где твои дети спят?...

Как случилось, не понять, но гости клубом вкатились в нашу светелку. При этом молодой сержантик тащил дедушку за бороду, а старлей фонариком шнырял по углам, сразу зажег гильзу - свет ударял мне в глаза. Принудил ворочаться на лежанке сестричку.

- Это твои дети, старик? Поздние, поздние у тебя дети.

- Это внуки… Дети там… - Дедушка смотрел через руку солдата, как через плетень, указывал на дверь в каморку.

- Ану, зови детей твоих сюда!

Победители впали в кураж, надо было излиться, привычно поглумиться над слабыми, похожими на оккупированных иноверцев, селянами. Толкнули деда в каморку. Туда, как в горящий дот, шагнул рядовой. За ним пошел сержантик. Страшно мне стало: этот, с лычками, размашисто выхватил пистолет из кобуры на своей заднице. Что там мама и отец?

Вернувшийся первым дедушка бросился ко мне, успокаивал:

- Папа наденет погоны, он старше по званию, он их выставит.

Я сжал колени:

- Хочу писи…

- Пусть идет во двор, - сказала полная женщина, на которой плохо сходилась гимнастерка, а зад отдувался на аршин.

- Нет! - рявкнул замполит. - Он побежит в сельсовет, в штаб… Принеси сюда, дед, во что поссать пацану!

Из каморки вытолкали отца. Он прыгал на одной ноге, как мальчишка, играя в классики. На нем была расхристанная исподняя рубашка и мятые кальсоны, одна штанина завязана узлом под самой ягодицей. Видно, надеть форму с погонами он не успел, хуже, ему не дали. Замполит принес табурет, царем Соломоном уселся посредине светелки и кивнул пожилому из рядовых:

- Усади обоих на лежанку.

Отец и мать виновато потеснили сестричку к стенке.

- Фамилия?

Мама торопливо сказала, от волнения у нее прорезался ее природный чешский акцент.

- А ты, добродейка, не из наших!

- Да Бог с вами!..

- Отчество твое?

- Ватовна… э-э-э, Вячеславовна.

- Из бандеровок, что ли? - Незваный гость превратился в завоевателя.

- Вам не стыдно, лейтенант? - резко сказал отец.

- Не лейтенант, а старший лейтенант. Товарищ старший лейтенант. Повторить!

Отец не повторил, но весь съежился, как-то скомкался. Мама заплакала:

- Он инвалид… только пришел…

Замполит хохотнул:

- Интересно знать, откуда он пришел? Где там ногу потерял? С какой стороны фронта? Документы?

Политрук и два его профоса корчили из себя суд-тройку. Я уже был наслышан о подобных пилатах и весь дрожал. Тройка долго изгалялась над слабыми, много и крикливо говорила о нашем правом деле, о том, что война продолжается, и враг будет разбит на его территории. Фальшивое, но от того еще более жуткое, иезуитское наслаждение источала физиономия старлея.

Я словно на просвет увидел застывшую картину. Сидит на рядне полуголый мужичок с левой штаниной узлом, во всем его облике, спросонья ли, от внезапности ли - прострация и полное непонимание происходящего. Рядом глухо рыдает его тощая и растрепанная супруга; отец мужичка, на коленях вымоливший у Бога возвращение сына с войны, прилип к стене и вперился в икону, старуха его держится за сердце. Справа, в ящике изъеденного шашелем комода лежат высокие ордена мужичка: Ленина, Отечественной войны, Красной звезды, вязанка медалей за взятые им пять городов, благодарности от имени вождя, свидетельства, что он пять раз горел в танке, что он инвалид великой войны… Но это все за пределами тонких, небеленых стен хаты, никому не известно, никому не интересно. Он беззащитен, слаб, лицо его потеряно, растоптано.., куда податься! На него зло зыркнул замполит и хохотнул:

- Боженькой обзавелись при румынах? Снять!

Никто не бросился снимать икону, только мне показалось, что и лик Христа помрачнел. Хотелось выть и бежать «свет за очи», как говаривала бабушка.
В тот канун Нового года, «горем покатила», как говаривала бабушка, моя мама. Растрепанная, полуголая родительница, как крохотная воробьиха на защиту своего птенца, вдруг вскочила с лежанки, закричала грубо, не похоже на себя:

- Бандеровцы? Документы?!

Рванула ящик комода, обеими пятернями выгребла отцовские грамоты, орденские книжки, второй горстью зацепила ордена и медали. Раз и два швырнула все это прямо в лицо политруку:

- Нате, подавитесь! Большевики… вы хуже фашистов!..

После таких слов явились все законные основания увести маму насовсем. Увы, бравый старлей утратил прыть, попятился, на лету схватил две-три бумаги, заваливаясь к двери, что-то успел прочитать. Получил связкой медалей по лбу… эхом прорычал:

- Отставить! - отпасовал маме документы и награды, нырнул в пристройку, там поспешно схватил свою шинель и выскочил навстречу клубам пара из входной двери..

Завизжали его пьяные подруги, последовали за ним. Собутыльники, как стадо за вожаком, как пахта в узкую воронку, протиснулись в дверь и дальше, на улицу, в снег..

Помню, я нагло, в одной сорочке, перебежал за столики с брошенной снедью и с незнакомой до того злостью стал пожирать многое из того, что осталось, как мой трофей, после пира освободителей. В голове звучала песенка со словами: «Без бумажки ты - букашка, а с бумажкой - человек». Я не помню, где и когда я слышал этоу присказку прежде. Наверное, я сам, параллельно, подсознательно пришел к ней. И всю жизнь потом страшился быть просто человеком, без подпорок, без свидетелей и свидетельств.

Нравственные последствия этого голодного и лютого года для меня были удручающи: я увидел, что отец мой стал много ниже ростом и часто прячет глаза - бессильный человечек, игрушка в чужих руках, не защитник не то, что отечества, но и своей семьи. Шли годы, отец десятилетиями служил директором МТС, получил еще не один орден, был пропечатан в столичных газетах. А для меня он почему-то не пример…

Текст: Анатолий Маляров

Обложка журнала №044
Архив предыдущих номеров
2017 год:
0102030405
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005