Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Концертное агентство
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ИМЕННОЙ РАССКАЗ             

О чем думалось лицедею?

В сельском клубе, - при румынах это был приземистый магазин, десять на двенадцать метров площадью,- появился субтильный человечек среднего роста, с серыми глазами, на левом - узенький карий мазок, чертова отметина. Нос прямой, плечи тоже, осанка солдата, только левая кисть застенчиво прячется за спину и всякую секунду сжимается и разжимается, эдакий пульсатор, привезенный из-под Вены в качестве трофея.

В сельсовете его допросили:

- Имя?

- Иван Нестеров.

- Кем служил до войны?

- При театре, в городе...

- Будешь заведовать клубом. Платить только нечем, хочь - как хочь…

Иван Иванович вздохнул и кивнул:

- Батька плотничает, прокормимся.

Где он стащил щебенки и как управился одной десницей, не известно, но три дня спустя через гоголевскую лужу была насыпана дамба высотой в полступни, и к перекошенным дверям культурного заведения можно было подойти. Еще неделю спустя, два широких, вечно зияющих впалыми глазницами окна были забиты фанерой, тоже где-то украденной.

Два раза в месяц из райцентра привозили кино. Серую лошадку выпрягали из пароконной телеги и уводили кормиться к добрым зрителям, за что вся приютившая животину семья проходила на сеанс бесплатно. Киномеханик шел к Симе Мадей, упивался и тешил вдовушку всю ночь. Нестеров нанимал подростков за контрамарки, те мыли полы, продавали билеты, стояли контролерами. Сам завклубом подключал электричество от малой динамки МТС, а так как силы тока на все не хватало, то он здоровой рукой прокручивал пленку в аппарате. Публика приходила со своими скамеечками, перевернутыми подойниками, усаживалась прямо на влажные половицы, в общем – кайфовала. Случалось, на распятой вместо экрана простыне строй солдат шел то вперед, то назад. Тогда Иван Иванович успокаивал публику:

- Граждане, будь спок! Это у нас тут три метра пленки не так приклеено!

К весне Нестеров достал кузов кирпича, в дальнем углу зала поднял на метр помост; из старой дерюги скроил занавес и затеял театр.

Тут мы с ним и сошлись. Чахлым школяром я пришел в клуб:

- Хочу выступать…

- Хочешь – будешь. Мы тут «Наталку Полтавку» ставим, будешь играть Терпыла.

Меня приклеили к усам, сунули в дедовскую свитку и посадили за тряпичными кулисами – жди выхода. Там я и заснул, проспал до конца спектакля, потом плакал. Я узнал, что в пьесе Терпило только упоминается, как добрый покойник, и что шутка Иваныча давно обкатана в театре.

Потом я играл и сына партизана, и сельского пацана, даже собаку…

В старших классах мы занимались с Нестеровым уже в школе. Каким-то чудом этот малограмотный мужичок да еще с увечной рукой стал преподавать физкультуру. Естественно, попутно вел литературный театр. Воочию на школьных вечерах показывал персонажей из программы седьмых-десятых классов. У него я играл Олега Кошевого, Алеко, Гришку Отрепьева и еще Бог знает кого. Все это походило на вымороченные комиксы, но понятие о людях из большой литературы, их красивые тексты заседали в голове навсегда.

Уроки шли в две смены. Наш шестой класс набивал переростками и спертым воздухом аудиторию до обеда, а «взрослый», десятый – после. Мое место занимала миниатюрная красавица Мария, дочка головы сельсовета, а значит, богатенькая, то есть, носила перешитый с мамы бархатный жилет и атласную, лоснящуюся серебром юбку. Во все это я влюбился. Вначале сочинял стихи, похожие на строки из «Конька Горбунка», и только в голове – записывать боялся, а вдруг прочтут. Потом душу прорвало: я на старой, исцарапанной и битой парте начертал: «Здорово, кума!»

Предмет моих страданий меня не понял. На следующий день, с последним звонком Мария вбежала в класс, схватила мою шапку, прошлась ею по моим иероглифам и рыкнула:

- Сотри, дрянь ты кучерявая!

Я понял, что моя не пляшет, и целый год таил свою любовь даже от себя. Мучился бы и дальше, но тут пошел слух по селу: Мария вышла замуж. И за кого бы вы думаете? За Нестерова! Узел был разрублен, благородное чувство обожания подменилось другим, порочным: я невзлюбил Иваныча.

Молодожен обустраивал семью через укрепление своей репутации: рьяно обустраивал школу. Оборудовал за двором спортплощадку, ввел в пустом классе художественные занятия. Оказалось, кисть он держал недурно и объяснить юным мазилам колорит и перспективу умел доступно. Под его наущениями школьная команда била подростковый и взрослый футбол во всем районе, а чумазые живописцы выставлялись даже на областных олимпиадах. Но я не любил наставника, подло радовался его промашкам: когда у него, всегдашнего аккуратиста, замечал смятый манжет или невыбритую полоску под носом. Единственное, в чем я уступал ему – это ходил по вечерам в его драматическую студию. И за такую слабость люто презирал себя. Смешно, однако уроки Нестерова помогли мне, грязнуле, матерщиннику и подпаску выдержать немалый конкурс в столичный театральный институт.

На каникулы я приезжал в село и снова играл в любительских комедиях , то капитана в «Шельменке», то Гната в «Бесталанной»…

После третьего курса, в угаре столичной жизни я забыл и село, и Нестерорва с его Марией.

Десять лет спустя, мне, режиссеру и семейному человеку не доставало зарплаты, и я пописывал в газетах: рецензии, зарисовки об интересных людях, шутки. Как-то не стало живых сюжетов. Помучившись, я вспомнил Нестерова, ничтоже сумняшеся, выдал подвал в областной газете о сельском интеллигентике, который в послевоенную разруху, голод и скуку умел бодрить солдатских вдовушек, их подростков, да и матерых селян своими аматорскими творениями, кое-каким спортом, да просто личным обаянием, прибаутками, постоянным добрым настроением.

Через неделю из дальнего села ко мне в кабинет добрался сам Иван Иванович. Искренне благодарил за поддержку. Оказывается, со своим опусом я попал в точку. В те дни руководство села построило большой Дом культуры и увольняло Нестерова с должности, у которого не было хоть какого-никакого диплома. На природный талант, доскональное знание быта, нравов, культурных запросов земляков, на всеобщее признание села отцам района было наплевать.

Но после «выступления прессы» его оставили заведующим Дворцом.

Была у меня еще встреча с Иванычем. В самом конце восьмидесятых, когда рушились коммунистические устои, гибла материалистическая идеология, а на смену ей являлась всякая чертовщина: полтергейсты, маги, знахари, в людях вроде бы открывались глаза на затылке и скрытая сила духа.

Престарелый Нестеров, всегдашний фантазер и художник от Бога, в те годы пережил потрясение: его оставила моложавая и с мещанскими запросами Мария. Он не запил, не начал курить, не судился. Он ударился в чудеса: открыл в себе силу знахаря, нанимался лечить людей словом. В то время мытарили многие – дурь приходила и уходила. В Иваныче она задержалась до того, что он попал в районную, а потом в областную больницу. Тут я его навещал, с позволения врача увозил к себе и выслушивал его фантастические рассказы.

Странно, именно в трудные его дни пробудилось сочувствие к нему со стороны его взрослых сыновей. А те уже пошевелили душу матери. Вскоре Мария забрала его домой – помирились. Этого последнего момента из его биографии я не знал.

Не знал и… случилась трагедия.

Однажды я снова почувствовал сюжетный голод. Помаялся от безделья месяц-другой и ухватился за незаурядную судьбу Ивана Ивановича.

Взрослыми глазами окинул наше с ним актерство, проанализировал значение этого лицедея для большого села. Ну, право, для трех сотен хат он был тем же, что Амвросий Бучма для всей Украины, что Иннокентий Смоктуновский для всех, видевших его в мире. Когда в селе закрыли церковь, вся духовная жизнь перекочевала к Нестерову в перекосившийся клуб, в классы, во двор старой школы, потом во Дворец. Но если в церкви мы получали нравственный опыт через притчи и сострадание, то от Нестерова исходила веселая энергия и всегда новая для Дикого поля шутка. От него мы узнали, кто есть Чарли Чаплин, и даже такой парадокс: на одном из конкурсов подражателей Чаплину сам великий комик, выступая инкогнито, занял лишь второе место. Не от Пушкина, - в школьной программе таких строк нет, - но от Иваныча мы постигли, что «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Не от Куприна, а от этого затейника мы узнали, что ложь бывает святая и… и…

Женившись, Иваныч публично заявил, что полностью доверяет своей жене… веник, скалку, корыто, базар, и, что вскоре устроит ее на работу в родильный дом… молотобойцем. Когда у селянок телились коровы, он первый подходил с поздравлением: «На сыр да на масло!», под праздники писал лозунги на беленых стенах хат, да с выдумкой, с рисунком…

Я пару раз посетил село, косвенно и как бы без интереса опрашивал приятелей и неприятелей Нестерова о житье-бытье затейника, правда, свидеться с ним не удалось, уезжал он к сыну в далекий город...

В течение зимы я налегке написал забавную повесть. Отвез в издательство и, как водится у литераторов, сбросил с плеч, забыл и о труде, и о персонажах.
Два года минуло, много воды утекло, поменялись отношения и в стране, и в семьях. Наконец, я получил сигнальный, а потом десятый экземпляр книжки. Тут случилась оказия – я отвез повесть в село, нашел хату Нестерова. Меня встретили двое: он и Мария. Только тут я понял, что старики помирились, я осекся: ведь все мои коллизии строились на том, что Мария изменила бедняге и перипетии вытекали из одиночества старика…

По-быстрому попрощавшись, я уехал с предчувствием недоброго.

Конец этой истории сложился из рассказов тезки и коллеги Иваныча по ремеслу, и недоброй его соседки, также из куценького протокола следствия, и подробного ритуального плача Марии на гробках после Пасхи.

Семидесятилетнего Нестерова таки уволили, перерезали пуповину между человеком и затеей, удерживающей его на земле. В течение года заглохла самодеятельность в селе: земляки не торопились к Дому культуры под выходной, не перекликались петухами с того и другого околотка. В никуда гремели аудиозаписи из окон некогда живого Дворца. Вместо охлябистой, неотесанной, но исконно-искренней и близкой натуры, в село пришло диковинное, серое, кастрированное и лживое телевидение… и развело людей по хатенкам. Отгородились друг от друга ставнями загорелые, веселые или мрачные лица кумов, свах, зазноб, соседей, бригадира, слободской дурочки, собутыльника. Интересными стали холеные морды и фальшивые речи вождей, отобранные и подкрашенные декорации, все чужое и чуждое. Цивилизация…

И совсем зачах тот невысокий, убогонький и незаурядный человечек, что колотил этот клочок Дикого поля своей поварешкой, непостижимо даже для него самого талантливой. Оказались не нужными его дедовские затеи и от того притупилась его выдумка. В Дом культуры он не ходил - есть такая гордость отверженного. Днем на улице перехватывал редкого земляка, но тот торопился по своим делам, вечером недавний «пуп села» чувствовал себя мелким и жалким, человеком не того масштаба. А недавние его почитатели прикипали каждый к своему серому экрану: там бурлила какая-то вымышленная плохими режиссерами страна…, по мнению Иваныча, это – ничто, ибо не им и его селянами прожито и живым словом и выдумкой наворочено.

Шел в свою каморку, силился забыться и заснуть. По ночам вдруг до зуда в голове стал слышен немолчный лай собак. И ночь, и две не спал. Пошел за хату уговорить крутую соседку унять животин, и получил:

- На то они собаки, чтобы гавкать! – И нечесаный затылок, вместо прощай.

Когда Иваныч был в ходу, эта лахудра просила у него контрамарку, потом приносила глечик сметаны и задабривала: «Теперь я буду вас обзывать Шельменко-денщик!. Или Свирид Голохвостый!..» Теперь же – затылок…

Ночью - бессонница и думы, а днем - Мария с упреками: обленился, мало пенсии приносишь, по двору не помощник, совсем забыл свою молодую пару…

Тут в ее руках оказалась повесть о Нестерове. И голос ее зазвучал на густой основе и надрывно:

- Хорош ты, ангел во плоти? А я – потаскуха? Я – твое зло? А кто тебя кормит да смотрит?!

И так день ото дня, из ночи в ночь.

Совсем вышла из себя женщина, велела писать письмо автору. И сел писать старик, не хватало духа перечить. В строках было и такое: «Дрянь ты кучерявая!»

- Он уже лысый, - гнусаво отбивался Иваныч.

- Неважно, главное, что дрянь!

Дар Божий еще теплился в человеке, а пуповину обрезали, и пищу для души селян придумывали без него. Не натуральную, чуждую, только люди к ней потянулись, забыли себя. Противоестественно все это, да ни сил, ни духа не хватает доказать им, что интересно только их собственное житье-бытье, то самое, чем советуют жить великие. Дома ад, спрятаться негде.

Иваныч нашарил в клети щербатый топор, украдкой навострил его. Пошел в одичалый сад за Дворцом культуры. Постоял, выбрал надежную ветку, так, чтобы с нее , сквозь желтеющие заросли, видно было и село, и окна его недавнего зрительного зала… Срубил лишние ветки, затесал сук. Закрепил петлю. Принес толстое полено. Встал на него…

Знать бы, о чем думалось лицедею в последнюю минуту...

Текст: Анатолий Маляров

Обложка журнала №046
Архив предыдущих номеров
2018 год:
010203
2017 год:
0102030405
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005