Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

     ИМЕННОЙ РАССКАЗ     

Ласка

В начале пятидесятых с девятого класса из мальчишек делали убийц. Физрук, кривобокий лейтенант, и комсорг, первый курильщик школы, уводили нас за село, в глинище, заброшенный карьер, устанавливали мишени, дорисовывали на них фашистов в касках и фрицаках или бандеровцев в конфедератках и вышиванках, и велели залегать.
«Централка», то есть, мелкокалиберная винтовка на всех была одна, стреляли по очереди и подсчитывали «десятки», «пятерки», «молоко» сразу.
Точнее всех был Пашка Юрьев, и не диво: отец у него – охотник. Я выбил тридцать шесть из пяти пулек, второй результат, потому наш снайпер шепнул мне:
- Завтра беру тебя на зайца.
Сказано веско, сделано ловко: после уроков Пашка стащил через слабо заделанный пролом в стенке кладовой «централку» и дюжину патронов, с тем и повел меня за перелесок, на холмы. Сам он шел впереди и налегке, я же, как оруженосец, тащил на горбу оружие, рюкзак на случай удачи, и патроны в кармане.
Было жарко, зайцы с утра косили травку, по холодку гонялись за подружками – теперь попрятались в норы и дрыхли. К тому же, кажется, было время окота и матки грели и подпитывали своих слепых кутят. Пашка злился, показной охоты у него не выходило. Он заряжал и разряжал свой «винт», учил меня держать его дулом строго вверх, на случай «каждое ружье один раз в году само стреляет», глухо матерился. Наконец велел улечься рядышком под одиноким кустиком над ложбиной и повременить, авось все-таки…
Голод донимал и пить хотелось, я уже приподнялся, чтобы позвать домой. И тут дружок толкнул меня ногой, изобразил зверское лицо и ткнул пальцем в сторону сухого холмика за нашим кустом, метрах в двадцати. Немо стащил с меня мелкокалиберку и беззвучно зарядил ее. Я насторожился и напрягся.
Почти на гребешке пологого холма перекатывался серебряный комочек, потом подпрыгивал и превращался в переливчатую ленту дивных цветов: сверху беж, снизу – никакой. Нужно быть из породы Юрьевых, чтобы разглядеть в нем пушистого зверька. Как второй стрелок в школе, я тоже увидел узкое и длинное туловище, воздушный хвост в полдлины туловища, потом и головку размером с воловий глаз, ну, вдвое больше. Тельце ужом извивалось и сверкало под солнцем, как мокрая кожица пресмыкающегося. Только чистота и нежность совсем другие, приятные, так и хочется прижаться щекой, и имя у зверушки подходящее – ласка. Красота и правда такая, что я перестал дышать.
Пашка не целился, шепотом пояснил мне:
- Пусть оно привыкнет, что никого… Потом я возьму на мушку, свистну, оно замрет и… понял?
Я понял, что дружок даже не знает, не интересуется, что за животинка перед ним – «оно» и вся недолгая. А стрелять ему надо, отыграться за неудачу с зайцами.
- Не попадешь, головка с пуговицу, - каким-то нутряным хрипом осекал я его.
- Не шипи, как румынский паровоз, испугаешь…
На какое-то короткое или долгое время я забыл, где мы и зачем. Видел только забавы ласки: высокий прыжок, за шмелем, что ли, ан нет – за прозрачными и розовыми крылышками кузнечика; кувырок через голову – укрощение насекомого; торжественная пробежка к норке и обратно на холмик; странная посадка навытяжку, как у суслика или как у суликата… И выстрел.
Грациозный зверек взвился, казалось, на недоступную ему высоту, там, наверху, снова превратился в пушистый комочек, отяжелел, горсткой рыжей глины рухнул на траву, забился, прокатился вниз и вытянулся – длинный, длинный, в две свои меры…
Пашка вольготно приподнялся на колени, кинул «централку» мне на спину, выпрямился, стал большим, взрослым – такое тонкое дело проделал за раз и без промаха; пошел к трупику. Он был уже не Пашкой, а Павлом, повзрослевшим и получившим право сильного. Этаким матерым движением взял ласку за хвост и закинул себе на плечо. Если поправить длинную пушнину, в которой уже не чувствовалось костей и мышц, обвить ею затылок, а хвостик оставить на груди, получится роскошный воротничок. Я не помню, как очутился у приятеля за спиной, как поднял отекшую свою левшу и погладил рыжевато- серебряные волосики зверушки. Под моей ладонью была не пушнина, не воротник панночки, но живое, трепетное тельце. Это горишний ветерок шевелил обмякший трупик и поддерживал в нем тепло, это моя квелая душонка страдала.
Павел не оглядывался, не хвастался,- таков порядок вещей,- таким и пошел вниз, к околице. Я постоял, потом, словно на длинном линьке, дернулся и пошел следом. Шаркал не своими, босыми и постаревшими пятками и все сдерживал себя – не подраться бы. Никогда прежде у меня не было зла на приятеля. У него был патефон, и мальчишья половина класса, четверо казаков, по выходным валялась за его хатой, под вишней, и слушала сиплые и хриплые голоса певцов и сказителей. Половину верного русского языка я постиг с юрьевского патефона. В голодуху мама Павла угощала нас сухими пышками из отрубей и «узваром» из сухофруктов – как же тут злиться? А вот теперь я ступал в его следы и держал себя за грудки - не подраться бы.
Словно на буксире шел я через плотину, слева сплошь поросшая камышами Бакшала. Вспоминалось мне только плохое: еще пацаном этот идущий впереди дружок стащил у отца двустволку и, по невежеству, вместо дикой, в полутьме пристрелил хозяйскую утку.
Миновали крайний двор, весь в лебеде и репейниках, с облезлыми стенами и взбитой стрехой. Второй двор был обустроен: дом обширный, на высоком фундаменте, под жестью, с кирпичным порогом в три ступеньки и пологим пандусом сбоку. Скат для хозяина, Валерьяна Войтенко, средних лет фельдшера на колодке, вместо правой ноги. Первая сплетница села Феся говорила, что мобилизовали этого панка уже по возвращению наших, что до фронта он не доехал: на вокзале попал под колеса. Но пенсию вытребовал - целых четыреста рублей, оборотистый малый. Служил этот полненький, приодетый во все трофейное и наголо выбритый мужичок врачом. Приписывал легочникам усиленное питание, которого не достанешь; зашивал порезы, случавшиеся на нередких свадьбах, говорят, выдавал одни и те же таблетки от всех болезней. Трактористы, из тех, кто, кроме водки, в иных снадобьях не нуждались, сдобрили образ лекаря-грамотея старым анекдотом. Мол, приковылял он констатировать смерть земляка. Впопыхах справился: «Перед смертью ваш отец потел?» И получив ответ «да», обнадежил: «Это хорошо». Не совсем хорошо, но без такого эскулапа село страдало бы куда больше сущего.
Стоял Валерьян Артемович в приотворенной калитке, и сразу огорошил вопросом:
- А что это вы, хлопцы-молодцы, подстрелили?
Павел свысока буркнул:
- А я знаю?
- Так я знаю, – пояснил фельдшер-лекарь-аптекарь.- Это матерая ласка. – И потребовал: – Дай-ка подержу.
Павел стащил тушку, как наградную старинную ленту, со своего плеча и протянул. Войтенко привыкшей к ощупыванию рукой принял ее и пропустил по другой ладони. Шерстка протекла желто-голубым искристым ручейком, в глазах у меня будто потемнело, и для меня в этом ручейке играли лучики.
- Хороша, - вздохнул лекарь. – Только вам, хлопцы-молодцы, отвечать придется.
- Что так? – баском спросил Павел
- А потому что закон категорически запрещает отстрел ласок. Тем более теперь не сезон охоты. Так что винтовку заверните в рубашку и уносите, да так, чтобы никто не видел. Донесут в сельсовет - и вам, и вашим отцам горько будет. А эта особь вдобавок с титями, кормящая. Судимое дело!
На моих глазах Павел укоротился в росте, снова превратился в Пашку и гнусаво спросил:
- А как же?.. Что отец? Я украл винт.. Как же теперь?..
Лекарь был, как свидетельствовала Феся, мужиком оборотистым, нашелся сходу:
- «Централку» заверните и подмышку.. А ласку я беру на себя.
Твердо, эдак милостиво сказал и сунул тушку за свой деревянный обрубок, как бы подчеркивая свое право инвалида на некоторое снисхождение от властей.
- Понятно? И ружьишка у меня нет, да на одной ноге и не поохотишься…
С тем сельский авторитет и поковылял к своему красному порогу.
Я почувствовал, что приятель пережил страх, длинно, облегченно вздохнул и, не прощаясь, не оглядываясь на утраченную добычу, потопал вдоль улицы. Я немилостиво смерил взглядом Войтенко, потом Пашку и пошаркал следом.

…Много дней я не ходил под вишню слушать пластинки с «Запорожцем за Дунаем», с ямщицкими песнями Лемешева, с баснями и сказаниями русских дедушек-бабушек.
Когда сестренка кричала в приотворенную дверь: «Паша идет», я выпрыгивал в окно и, через кладбище, даже пригибаясь под желтыми акациями и старинными надгробиями, бежал на ток или на тракторную бригаду. Слава Богу, не надо идти в школу, не встречаться с ним, да и ни с кем не видеться – может быть, я один такой дурак…
И с каждым днем меня все больше тянуло за лесок, на холм, к месту убиенной ласки, будто на место преступления, учиненного мною. В серое утро, воровато озираясь, я прошел по улице, стараясь не наткнуться на Войтенко. Пробежал мимо его дома, так же резво перемахнул через плотину, мимо кустов… И вот стою на холмике, куда долетел выстрел из малокалиберной винтовки. Вижу поросшую по ободку норку. Чуть ближе - трое крохотных, едва-едва поросших шерстью, зажмурившихся или еще слепых кутят. Детеныши ласки. Вылезли в поисках титьки. Головки сведены вряд, как это бывало, когда они сосали сытую, полную молочка, раскинувшуюся в радости мамку. Но крохи высохли, сплющились, посерели под цвет грунта и - бездыханные. Четвертый, самый маленький, видать, последыш, скрючился чуть пониже, у крайнего братца… ухватил того за хвостик узеньким ротиком… сосал напоследок… так и уснул насовсем.

…Павел выучился на офицера, освоил английский язык, переводил нашим агентам в Басре при Касэме, потом летал в нейтральной зоне, между Египтом и Израилем, потом служил старшим секретной службы в Хартуме, при разделе Судана. В него стреляли, и он стрелял – он это здорово умел. Умел, потому что теперь не умеет - недавно умер под Москвой, в военном поселке Выстрел, в чине полковника. Оставил двум своим парням домик под Москвой и квартиру в столице, еще - белую иномарку и много восточных тряпок и побрякушек…
Я же всю дорогу мирно и на разные лады проповедую заповеди Исхода, устно и письменно. И ни дома, ни машины не нажил. Наверное, потому что стрелял я в последний раз тогда, в глинистом карьере, шестьдесят пять лет назад.
- Грубым дается радость, нежным дается печаль… - говаривал пьяница-поэт.

Анатолий Маляров

 
Обложка журнала №057
Архив предыдущих номеров
2017 год:
0102
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005