Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ИМЕННОЙ РАССКАЗ            

Анатолий Маляров

ДВЕ ЗАБЫТЫЕ СТАРУШКИ

В День поминовения склоняют головы перед павшими воинами.
Мало кто вспоминает загубленные души мирных праведниц.

Designer

Бабушку Катю я не замечал: она была как бы частью меня, моя «третья рука» и «еще две ноги», мое рассеянное внимание, моя догадка и оборона. Ее привезли с хутора со странным названием Охманов в дни, когда у меня появилась сестричка и мама «не справлялась». Привезли и шушукались: из дому ей не выходить, никому о ней не рассказывать, а сама бабушка – глуха и нема, хотя она вздрагивала на каждый шорох за дверью и уходила в другую комнату, хотя она рассказывала сказки и пела колыбельные, куда лучше мамы. Наверное, слух и голос ее предназначался только для меня. Так продолжалось год и два, и три. В шесть лет я сообразил, что есть такая болезнь – прошлое. Если хворающий ею бережет этот недуг в тайне, то может жить, но если вывезет на люди, то плохо будет и тому, кто болен и всем-всем его родственникам.
Творческая натура шестидесятилетней женщины страдала. Она, еще с ночи обстиранная, высоко причесанная, кажется, даже припудренная, неумело, но старательно и только по-крестьянски укладывала меня, даже пятилетнего, на свою ногу, укачивала и пела диковинные песни. Я запоминал: о книжных рыцарях, о парке, разбитом «по-английски», о женихе откуда-то из Силезии, который говорил не по-нашему, однако наша девушка его поняла и в шестнадцать лет вышла за него замуж. Потом складывались былины о восьми сыновьях и двух дочерях, и как-то попутно – о выездных экипажах: тройка с именами меринков: Зайчик, Зверек, Баловень. Еще красивей - о бегунке, запряженном орловцем и с седоком-красавцем Вато. Трогательно, речитативом бабушка декламировала о няньке в доме этого рыцаря и его жены, об иноземке со странным именем мама Кароля, о ленивом конюхе Фите, и совсем со слезой о самом рыцаре, пане Вато, которого дважды уводили красные, но люди выпрашивали, а в третий раз, ночью, пана убили на месте, а бабушке Кате велели говорить, что он скоропостижно скончался.
Женщине надо было выговориться, но подвергать опасности зятя, передовика и орденоносца, и дочь, мать двоих детей и еще на сносях, она не смела. В мои уши она могла без риска переливать свое горе, я мал и глуп, даже не пойму, что сыновья ее разбрелись по свету. Один в коммунистах ходит, другой сбежал в Силезию, третий, который воевал и у Махно, и у Маруси, и у Григорьева, теперь поменял фамилию и достает уголь из шахты. Об остальных она ничего не знала, только молилась об их здравии, тайно и поименно каждый вечер. Да все так, чтобы не заметил зять, ударник и большевик, и хоть припугнутая, но одна из всей родни счастливая дочь.
Со временем, когда отец мой стал известным и вышел в начальники, бабушке позволено было выходить на люди, общаться, но только слушать других и «не выдавать» себя.
И тут война. Отец ушел в одну сторону, а семья уехала в другую.
В предгорьях Дагестана мы люто голодали. Мама, как пастушка, получала четыреста граммов хлеба, а бабушка, я и две сестрички – по двести. Все! Вокруг только чужие, говорили не по-нашему и называли нас гяурами. Бабушка делила свою долю хлеба на три части, внукам, сама «не хотела есть». Умерла младшая сестричка. Бабушку забрали в Дагестанские огни, в больничку.
Однажды мама велела мне отвезти туда бабушкину хлебную карточку. В десять лет я уже исправно сидел верхом. Миновал сухую степь, перепрыгнул через арык, перевалил через железную дорогу с дикой надписью у переезда: «Хабардарол!». На окраине разбросанного, жалкого городка пылали две газовые печки, прямо на улице, подходи и вари, жарь, если найдешь, что варить и жарить. Я засмотрелся, объехал на своей лошадке эти раскаленные чугунные плиты, подался к бабушке.
У покосившихся деревянных ворот больнички подождал, сестричка в замызганном, когда-то давно белом халате вызвала бабушку. Та вышла, придерживаясь за стенку, потом за оградку из валежника. Я полез за пазуху, за хлебной карточкой. Увы! Под сбившейся фланелевой рубашкой, на моем тощем, немытом теле лощенной бумажки не оказалось. Я ощупывал себя всего, содрал одежонку, вытряхивал, что-то бормотал – хлебной карточки не было. Я поднял глаза – бабушка раскашлялась, долго, надрывно кашляла, вырвала. На выбитый грунт упало несколько крупных капель слюны и… огромный глист.
Тут я вроде впервые увидел другую бабушку Катю. Волосы посеченные и опавшие, лицо блеклое, все в гармошках, и обвисшее ниже того места, где ему должно быть. Пряча одышку, она шептала:
- Ничего, внучек,.. ничего. Свет не без добрых людей, кто-нибудь да подаст.
Мне и в голову не пришло, что убогие палаты заполнены такими же, как мы, беженцами, что им бы подать…
Я тогда не мог подумать, что вот судьба женщины: с юности возведена в дворянки, с выездом, с няней и работниками, с красивым и добрым хозяином…, а теперь – кто-нибудь да подаст. И все же внутри у меня все переворачивалось и стыло, глаза промокли до того, что я не мог видеть бабушку.
- Я сейчас, я найду!
Не помню, надел ли я рубашку, только сразу, с поваленного бревна, взобрался на меринка и развернул его к окраине. Я держал поводья туго, шажком следовал по тем же следам копыт, что меринок проложил, и все всматривался - выделял на дорожке, на сухой траве каждый клочок бумаги. Спрыгивал, осматривал, ощупывал. Я, сын коммуниста и передовика, потом директора, внук беглой дворянки, не знал тогда, что есть над нами Бог, что к нему взывают в горестную минуту, но в голове моей нарастали и повторялись мольбы:
- Найдись карточка.. появись на дорожке… лежи под стеночкой…
Добравшись до газовых печек, я дважды объехал их, потом спрыгнул и, с конем в поводу, обошел… И тут – чудо: прижатый ветерком и трепещущий клочок лощенной бумаги смотрел на меня от кирпичной стенки плиты. Я схватил его, уже не выпускал из рук, с горячей печки – как не обжегся – вспрыгнул на круп, подвинулся к холке коня и галопом, в карьер помчал к больничке.
Бабушка не вышла. Хлебную карточку взяла сестричка в замызганном халате, сказала:
- Твоей бабушке плохо. Я передам. Спасибо.
На третий день бабушка Катя умерла.
А я к приходу сухой и ветреной кавказской зимы схватил воспаление легких и слег. К тому времени больничка была переполнена, эвакуированных не брали. А на диком кутане (отделение заготовки скота для армии) ни лекарей, ни лекарств. Я сгорал, терял сознание в бараке, на виду у семи семейств, таких же тощих и отчаявшихся. В жару я радостно напевал украинскую площадную песенку, из набора бабушки Кати. Иногда я восторженно вскрикивал:
- А знаєте, де я лежу? В млині на мішках!
И пуще прежнего выкрикивал:

В мене стан, як у баби,
в мене очі, як у жаби,
руки-ноги, як у рака,
а сам рудий, як собака!..

Пел я и выкрикивал два или три дня. Дальше силы все заметнее покидали меня, я почти ничего не ел – в нашем углу барака не оставалось ни крошки хлеба, о других продуктах не могло быть и речи. Мама уже оплакивала третьего, после младшей сестрички и бабушки, покойника. То есть, я еще дышал, но не более.
И тут, вдоль ряда чужих коек, прямо к моему изголовью прошла чужая бабушка. Седенькая, морщинистая, в сером платьице.
- Катя? – простонал я, едва разведя веки.
Эта вялая, чопорная старушка подсела к моей кровати, накрыла свой подол застиранным полотенцем, поставила на колени кастрюльку и окунула в нее деревянную ложку.
- Похлебай, внучек.
Жиденький суп, несколько волокон вермишели, раздавленная картофелина, приправа сильно пахла старым тюленьим жиром. Я не чувствовал потребности в еде, отворачивался.
- Нет, внучек, ты должен, я тебя заставлю съесть все. И сидеть буду до последней ложки, чтобы у тебя не отняли.
Эти последние слова на меня повлияли: откажись я, весь барак накинется, вон сестричка пускает голодную слезу и уходит, чтобы не мучиться. Я с трудом открыл рот. И ел, ел.
Никто не благодарил старушку, мертво смотрела мама, с дальнего угла украдкой плакала сестричка. Никто никому не сочувствовал, в людях притупилось сострадание.
На другой день, в тот же час и с той же кастрюлькой, эта чужая Катя пришла вновь. Уже без уговоров, что-то шепча про себя, проделала свою процедуру, я даже почувствовал горячую жидкость и что-то съедобное на зубах. И снова же не поблагодарил.
С утра третьего дня мы уже ждали благодетельницу. Соседи по бараку говорили, что это мать русской бригадирши Шурки, которая на Кавказе и родилась, и живет уже сорок лет.
В течение следующей недели я стал оживать, выдавливал из себя нечленораздельные звуки – бабушка Катя делала вид, что понимает меня и отвечала что-то свое. Ей хотелось в глубокой старости поделиться сокровенным с кем-то, тем, что носила в себе много-много лет.
- Ты знал дедушку Овчинникова. Ты помогал ему направлять отару в загон. Вот он, как вроде вчера, под Ивана Купала заснул, а утром не проснулся. Восемьдесят третий годочек ему был… А давно-давно, при царе, молодой супруг мой служил тут штабс-капитаном, бравый офицер был. После переворота тут и остался, поменял фамилию… был Осоргин, кузен беглого писателя. Принялся пасти овец и стал Овчинниковым. Среди лезгин затерялся и жил, а там, на родине, его бы убили. Помяни моего Никиту Осоргина.
И эта не боялась мне передавать свое неблаговидное прошлое, свой сокровенный недуг. Наверно думала, что я все равно вскоре умру и никому не предам ее. Да чего уже бояться в восемьдесят лет? Мысли мои то светлели, то туманились.
Да, да, мне говорили, что моего дедушку убили, а оказывается, он сбежал на Кавказ, потом к отаре. Это ему я помогал заворачивать капризных ярочек… В голове путалось, не сходилось, но я думал, думал и оживал. Жарче ожидал бабушку Катю и верил ей так же, как той бабушке Кате, что в больничке, верил, хоть говорили они разное. А может, это она и есть. Дедушка сбежал с Украины, бабушка сбежала с больнички, и оба все поменяли…
Минула еще неделя, я уже сидел, я даже поправлялся. Тут пришло письмо с фронта, от отца, комбата и героя. Потом приехал офицер из военного комиссариата – нам выписали продуктовый паек.
Бабушка Катя перестала приходить. А вскоре мама объя­снила, что звали добрую старушку вовсе не Катя, а бабушка Лена. Но она из тех же, что и наша родненькая Катя…
…Пройдя через все возможные недуги и лишения в детстве, я сорок пять лет потом ничем не хворал. В молодости, да и позже прошел несколько комиссий, даже в летную школу был зачислен. И только в шестьдесят пять лет, собираясь осесть в Новой Зеландии, я прошел осмотр у оклендского светила медицины. Он сказал:
- В детстве у вас был туберкулез. Вот рубец на правом легком. Как удачно вас излечили!
Я понял, что меня спасли две бабушки. Одна отдавала мне свою пайку хлеба иждивенки, другая приносила суп с тюленьим жиром. Сказал это доктору. Он подумал:
- Последнее вполне могло подойти вашему организму.
Минуло еще почти двадцать лет, иногда я думал об этих двух давно почивших женщинах. Их уже некому вспомнить, все, кто их знал, ушли в лучший мир… А они жили для других. И вот я называю их имена. Одна - Екатерина Кинтельяновна Корн, супруга чешского немца, другая - Елена Аркадьевна Осоргина, супруга штабс-капитана Никиты Осоргина – обе бывшие дворянки, при советской власти - нищие изгои.
Помяни их, Господи, во Царствии Твоем!

 

Обложка журнала №062
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005