Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ОТКРОВЕННО ГОВОРЯ           

«Я верю в Бога,  а Бог верит в меня»

Покойный Юрий Смолич вздыхал: хорошо быть в театре только зрителем. То есть, не вдыхать пыль кулис, не видеть на приме платья, пропитанного потом десяти предшественниц, не слышать истерик режиссера, не догадываться, что очаровательный текст для остроумной субретки выдумал лысый еврей со Слободки.
Мне в этом смысле не повезло: с 1953 года я вошел на спектакли русского театра Николаева, с 1962 поставил первый спектакль в нем. С тех пор работал и разово, и постоянно, и пьесы мои шли там… в общем, знаю сей театр с лица и с изнанки. Но передам всего два наблюдения: театр 1993 года и театр 2015 года.
Архитектура фасада – удачная подделка под ионический стиль. Массивные колонны, грузный и затейливый портик, тяжелые двери с металлом и тиснением. Справа – кованая ограда. В девяносто третьем - косо навешенная, в пятнадцатом году – увитая лозой и с приветливо открытой калиткой. Отмежеван от Адмиральской улицы милый скверик, некогда с потухшими фонтанами и скучающим сатиром, готовым упиться из чаши. Рядом - тронутая цвелью Афродита в нагольном хитоне.
Тут много общего, и двадцать два года назад, и сегодня: я вхож в дубовую дверь, и в палисадник, и в девяносто третьем году, вхож и теперь.
1993 год Перемены и запустение. По граду, как в народе говорят, язык – через плечо, мечутся «борзовики». Это мелкие администраторы, распространители билетов. Красноречиво передают суть всего репертуара и особенно воспевают премьеру, на которую «билеты кончились, но вот для вашего коллектива сотню припасено». На сводной афише большие «окна» от спектакля до спектакля, то есть, играют не каждый день. Бухгалтерия не сводит концы с концами: план, спущенный еще ушедшим, «совковым», министерством культуры всегда недоперевыполняется, а нового нет, как и нет работоспособного независимого министерства. Номинально оно есть, но – его ли слушаются внизу, на периферии! Все плохо.
Еще на подходе к скверику голодный нюх земляка улавливает нежный аромат шампанского и бренди. А ухо терзают хмельные звуки джаза или все разрастающейся попсы. Это вместо гоголевского театра, который может сказать людям много добра. Минуя немытые колонны и залапанные двери, сытые нувориши (господа) проникают в металлическую калитку, фланируют по вытоптанному скверу и ныряют в узкую дверь внутреннего входа.
В большом зале нижнего фойе своеобразный уют. Собственно, антиуют. Пестро светят игорные автоматы, рычит или постукивает «музыка», протирают лбы и шулеры, и лузеры – где-то тут идет игра «вась-вась». Наготове устроились милые создания, с виду - среднего рода, невинные и трогательные. Слегка тронутые, по сути, они томно ожидают, когда же наступит их черед. В фойе, а потом и двумя этажами выше, в свободном помещении отдыхают «скоробогатьки» и недавние отцы городских учреждений и производств, некогда державных, теперь - личных.
Это вечером и ночью. А днем в тесном, блеклом фойе и на подмостках идут репетиции. Разумеется, вяло и с большими пробелами, потому что неверие в задачи, в успех, в заработок прочно укоренилось в творческих душах лицедеев. Тем более, что основной доход их капает сверху, - буквально сверху, - из художественного, декоративного и прочих цехов за галеркой. Там – фабрика пустышек, мелких сосок, имение осветителя театра, который в течение года стал самым уважаемым, самым необходимым в этом доме человеком. Ходит в крахмальных воротничках, ездит на новеньком «жигуленке». Даже художественный руководитель одалживается у него – и на оплату декораций, и… на личные нужды. А мелкая сошка, актеры, скажем, второй категории, да нередко и мастера – набирают в котомки заготовки (резиновые пустышки и гуттаперчевые пятачки) и дома вдевают одно в другое – по пяти копеек за штуку. Зарплату ведь приходится ожидать долго -долго.
Какое уж тут искусство! И зритель это чувствует. Войдя во двор с черного хода, случайный гость ловит запахи жареной картошки и борща. Это бесквартирные артисты в своих каморках за галеркой готовят еду. Городские коллеги им даже завидуют – фабрика под боком, и заказы на них сыплются мелким горохом.
По кабинетам руководителей работа идет. То же чтение пьес, те же художественные советы. Только прицел странный. Что бы такое поставить, чтобы уколоть прошлую идеологию, угодить новой и попутно заработать «детишкам на молочишко».
Хуже, что в такой обстановке театр покидают лучшие силы.
Скажем, два лицедея, на которых ходила публика (язык не поворачивается назвать имена – народные) ушли в какую-то печатную контору делать рекламные листы, афишки, Бог знает что – но ведь детей кормить надо. Да и уйти в себя надо, спрятаться от глаз почитавших тебя зрителей, чтобы честь мужчины и художника сберечь в себе до лучших времен. Не опуститься бы, не опошлиться. Таланты несколько проще бросились в мелкую коммерцию. Двухметровый гигант, (амплуа – асмадей, братишка-моряк, палач и пр.) в базарные дни стоит под раскуроченной и разворованной «металлистами» аркой рынка, склонил свою крупную, скуластую башку над двумя ящиками с бутылками и поставленным голосом повторяет эдак для тридцатого ряда партера:
- Дешевая водка! Дешевая водка!
А в будни, по ночам он с супругой на железной дороге, в тамбуре, едет на кордон с Россией и везет оттуда два-три ровера – едва скиданных ремеслухой пензенских велосипеда.
Красавец и герой-любовник, подновив свой польский язык, катит в чартерном автобусе, переполненном и воняющем, среди стариков и женщин, и, по причине своего столичного театрального воспитания – стоя. Возвращается с десятью долларами за проданный примус и с шишкой на темени. Это в полночь на красавца свалился чемодан чьей-то бабушки, за что не ей, а ему пришлось долго извиняться…
Художественный руководитель Анатолий Литко перестал понимать, зачем на сегодняшний день его талант, и куда девалась его солидность.. Спроса ведь нет. Потому чаще, чем репетирует, ходит к своим недавним и крутым почитателям на презентации украденных заводов или всю ночь пирует на теплоходе, приобретенном за бесценок молодым пройдохой. Своим острым зрением маэстро наблюдает, как просто люди воруют и как за сей счет живут. Сам, ничтоже сумняшеся, подумывает: а ведь в наши дни не стоит, да и нет возможности каторжно трудиться. С грустью говорит приятелю:
- Знаешь, появилось странное чувство. Боюсь входить в зрительный зал. Реальная опасность – огромная люстра креплением продавила потолок, я уже велел не сажать зрителей на лучшие места в партере. Да и сажать не во что. Это же не кресла, а хлам, старьевщик не возьмет.
И такое уныние царит в колоритных, хорошо поставленных звуках голоса матерого режиссера и актера… Как-то сознался:
- Ночью проснусь, чувствую, что ничего не могу поделать в этой юдоли и, - о, ужас! – хочется ворваться в зал и доломать все, что не доломано. Или хотя бы наплевать во все углы… Нет тонуса работать, не знаю, за что ухватиться. Обращаюсь к Всевышнему, может, он поможет найти себя.
И попросил меня сделать на основе Святого писания и честных классиков пьесу о страданиях Христа.
- Думаешь, начальство разрешит поставить?
- А где оно, начальство теперь? Впрочем, я поставлю, а там пусть запрещают готовый спектакль. Посмотрим… только бы отдушину найти…
Анатолий Литко в течение своей творческой карьеры возглавлял пять театров. Литко не способен понять, как вообще можно управлять культурой! Надо быть режиссером и за себя, и за того парня, которого ты принял в свой штат. А главное, уметь служить строжайшим отцом и в то же время – доброй няней великому кодлу индивидуальностей, натур, странностей, какими всегда были, есть и будут актеры. Повторю классика: актеры – те же дети, с той разницей, что они – сукины дети. Режиссером- постановщиком Анатолий Яковлевич был от Бога. Даже затрапезные, напрочь совковые пьесы, которые навязывались ему свыше, он так ставил, что с помоста они смотрелись произведениями искусства. Во дни душевных тягот и философских раздумий, в отчаянии, он решился впервые публично признать страсти Христовы и развернул свою душу, хотите — на истязание, хотите — на покаяние. Пусть орут фарисеи: «Распни его, распни!»
Но это – лебединая песнь Анатолия Литко. В юдоли общественных перемен, в разруху, будучи человеком душевно тяжелым, он не мог найти репертуар, близкий и желанный публике в годы перемен.
Еще недолгое время потрудившись спустя рукава, посмотрев на разваливающийся коллектив, на ветшающее здание, не умея пробудить интерес сильных нашего города и края к своему детищу, он уволился, уехал.
Но проницательный мастер, может быть, невольно, имманентно – оставил на хозяйстве человека, от которого ни он, ни хозяева края многого не ждали. Так, во спасение свое - подставил… Даже назначение произошло впопыхах. На худсовете Литко вздохнул и сонно сказал:
- В театре нет администрации. Я не знаю, кто бы мог встать на должность директора-распорядителя…
Из второго ряда вдруг отозвался артист… впрочем, из тех немногих, кто понимал, что театр глохнет, как заросший пруд, из тех, кто сам вострил лыжи на уход, но страсть художника и вера в непреходящее столетиями лицедейство да в свои, выношенные годами замыслы, пересилила страхи. Молодецки, чуть наигранно, Николай Кравченко молвил:
- Я могу!.
Это прозвучало твердо и не только на первичной эмоции. То ли потому, что произнес артист, умеющий доносить даже чужие мысли до широкого круга людей, то ли потому, что у молодого мужчины накипела глубинная обида за утраченные возможности искусства, в котором он жил всем своим нутром. Но скорее оттого, что одаренный рядовой театра видел, как войти этому его творческому дому и актерской семье в перипетии жизни и сыграть в них подобающую роль...
Двадцать два года спустя, то есть, в сей год, когда мы вздумали остановиться и оглянуться на так поспешно пройденное время, и свидетельствовать о быстро ускользающем нынешнем.
Я – и дитя, и ветеран Николаевского русского театра, грешу пристрастием.
Старым поклонникам театра и зачастившей сегодня на спектакли молодежи я предоставляю полное право опровергнуть мои тексты, я даже согласен горестно кивнуть.
Но вот сегодняшняя картинка.
Выбелен и со вкусом раскрашен фасад здания на Адмиральской. На глухой стене вдоль поперечной улицы, Лягина, в ниши вмонтированы портреты артистов и художественные афиши идущих много лет и премьерных спектаклей. Поразительно, но как-то удается избегать пошлого граффити, что в нашем городе стало пандемией. Видимо, даже у лихих мальчуганов не поднимается рука осквернить красоту. Садик, вернее, просторный вертоград, выходящий на Адмиральскую, чопорно отгорожен и приведен в стильный вид явно умелым садовником. Тут же фонтан, клумбы, новые скамьи для отдыха и небольшая музыкальная площадка. Если войти во всегда отворенную в летнее время дверь, не поворачивается язык сказать, с черного хода - на первый этаж, то вас встретит истинный уют. Тишина, столики, удобные сиденья, свежевыкрашенные стены с живописью и графикой. Из-за стойки к вам тут же подойдут молодые люди с деликатными предложениями освежиться. Запахи только приятные. Если подняться из скверика по металлической лестнице на третий этаж, то будете впрямь поражены. Огромный зал с белым диваном и близнецами-креслами к нему, справа - кресла из легкого металла с мягкими сиденьями, между ними - длинный стол, напоминающий те, что стоят в залах для совещаний в министерствах. Длинная стенка уставлена полудюжиной белых высоких шкафов с новейшими изданиями классической и современной литературы. Каждую неделю сюда свободно, без всякой предоплаты приходят то литераторы с вновь вышедшим журналом – презентация; то художники - погоревать из-за отсутствия заказов; то учителя, молодежные вожаки, народные умельцы, студийцы всех видов и жанров, чаще всех — литераторы-любители «Коло». Отсюда есть вход на галерку и в другие кабинеты. Ниже – в кабинеты руководителей, еще ниже - в зрительское фойе и, естественно, в зрительный зал. А я помню зияющую ржавую крышу, лохани на прогнившем полу, цвелые стены. И мне все равно, кого завлек Николай Кравченко ради ремонта и дизайна – я вижу, я вдыхаю культуру.
В зрительном зале большие мягкие кресла, между ними — чистые дорожки. Над головой сияет люстра, падение которой не предвидится в течение ближайших пятидесяти и более лет. Тяжелый занавес свисает спокойно, но кажется – вздрагивает и ждет, как и мы, зрители, когда же раздастся третий звонок.
Все выдержано в канонах театра периода расцвета и, вместе с тем, живет дух сегодняшнего вкуса и домашней непринужденности.
За кулисами – надежная современная техника. И что самое приятное – хорошо обустроены артисты. Вновь отделанные гримуборные с трюмо и всеми атрибутами и вспомогательным персоналом, рядом – душевые. В «актерской брехаловке» чисто, мягкие диваны. Все это присмотрено, хорошо освещено.
Если к этому прибавить, что просторный двор перестроен, у служебной двери – широкий навес и много вьющегося виноградника, а курить позволяется только на улице, то понятно – жить артисту и есть где, и хочется.
Заметим, что порядок поставлен так, что хозяину этого творческого уюта и редкой для провинции роскоши не приходится ежедневно выстраивать службы и напоминать им о поддержании комфорта… Выработана внутренняя потребность этики и такта.
Как достигнуто благополучие заведения искусства? Проще: откуда деньги, рабочая сила, специалисты, поддержка? От энергии того молодого, а ныне солидного человека, которого как бы случайно, от слабости и отчаяния Анатолий Литко некогда благословил на административную должность. А управление культуры (мне первому сказал об этом Виталий Лоскутников) возвело его в художественные руководители с директорскими полномочиями.
Начал Николай Кравченко с того, что добился личного внимания и некоторой привязанности всех мало-мальски властных и с достатком людей города. Как говорят теперь, стал всеобщим другом горожан. Незаурядный дар человека и артиста помогли ему обаять каждого, с кем он связывался по делу или по досугу. Тут следует заметить, что «свободное время», как понятие, у Николая Антоновича отсутствует. Трудоголик он из тех, о которых предок его по театральному ремеслу Бернард Шоу говорил: трудоголик все равно, что алкоголик. Порок – но какой порок! И главное, и это большое счастье: судьба уготовала две особенности в одном сердце. Первая: Кравченко рассматривает театр как свой дом, свое кровное. Помните гетмана Мазепу – и власть, и казна, и церковь, школа, земля – все в «кышени» и за манжетами его кафтана. У Кравченко все любимо, все болит и все радует. И второе: маэстро рожден играть и на сцене, и в кабинете, и на людях. Да так натурально и так убедительно, что к нему тянутся и ему прощается многое, как никому. Впечатление, что мужик уродился одновременно с театром, не только этим, в котором живет и умрет, но вообще с таким явлением – театр. Отсюда доверие труппы к руководителю и радость за общие достижения. На него не жалеют внимания и денег. А он идет дальше – уже обаял культурные власти в Киеве и завел личную дружбу в Москве с мало идейными, но привязанными к русскоязычной культуре Украины людьми. Разумеется, с людьми с совестью и деньгами. Это мало совместимые свойства в людях, но Николай Антонович на то и тратит свою недюжинную энергию, чтобы отличить зерна от плевел. В наше мало везучее время ему удается многое, подозрительно многое. На все расспросы он отвечает полушутя, уклончиво, афоризмами. Новым мне показался ответ на недоуменный мой вопрос:
Я: - Откуда такое везение, Антоныч?
Кравченко: - Что Вы называете везением?
Я: - Ну, в стране затяжной кризис, не до надстроек над базисом, скажем, таких, как театр, а Вы добываете немалые средства, развиваетесь, даже раздобрели. И творчески, и по антуражу. А репертуар: Чехов, Толстой, Чапек, Касона… и пополнение коллектива. Какие мастера выросли: Мамыкина, Олейник, Карай, целый букет подрастающих – не от сырости же!. Да все молодежь, да все с отклонением от прозы жизни в сторону высокого… Да, и живут они не в каморках театра! Снова же, уют им обеспечен – кем?
И матерый лицедей, которого Господь одарил, казалось бы, несовместимым с фривольной творческой натурой талантом делового человека, не то в шутку, не то интимно, в коротком афоризме излагает свою основополагающую философию:
- Я верю в Бога, а Бог верит в меня.
Великолепно! Однако я думаю, что уклончивость и недосказанность маэстро в интервью, да и в беседах с друзьями не случайны. Если Анатолий Литко не верил в то, что культурой можно управлять, и жил, скрепя сердце, покорялся, то Николай Кравченко исподволь, где напором, а где и уловками просто никому не позволяет управлять собой, а заодно и культурой. Во всяком случае, той ее нивой, которую вспахивает он. Для этого ему приходится поддерживать теплые отношения не только с людьми, которые согревают его и его детище, но и с весьма чуждыми искусству особами; ради этого ему приходится иногда крепко зажмуриваться и ступать рядом с прохиндеями от властей, а еще «политиковать» в областной Раде. Это при его-то занятости!
Напомним особенность нашего демократического времени: «низы» настолько возвысились, что многие начальники боятся своих подчиненных. У Кравченко и тут найдено нравственное и действенное решение. Когда к нему приходит заместитель, заведующий труппой, цехом, да просто «выпрямившийся» сотрудник и требует решения его вопроса, он любезно отзывается:
- А вы принесли свое предложение?
Если ответ: да, то в том же свойственном только ему доброжелательном и неуступчивом тоне шеф говорит:
- Давайте обсудим.
А если нет, то:
- Продумайте вашу мысль, приходите завтра (в четверг, в субботу) и вместе решим.
При этом, по способу того же великого драматурга и остряка Бернарда Шоу, - не отвергай, если нечего предложить, - у Кравченко всегда за широкой пазухой имеется вариант решения набежавшего вопроса.
- Трудно так жить? – спрашивает его журналист.
- Зато красиво, - снова же не поймешь, отмахивается шуткой или раскрывает смысл своего бытия улыбчивый маэстро.
Из всех своих регалий, званий и должностей Кравченко (дважды заслуженный деятель, неоднократный орденоносец, казачий полковник) более всех, пожалуй, единственно высоко несет он древнейшее звание – лицедей. Вослед за Бернардом Шоу он твердит:
- Театр – это то место, где люди объединяются.
И тут грядет помеха с той самой стороны, которую сильно боялся Литко: взялось за дело руководство культурой. А не подселить ли нам в театр еще и филармонию? И приуныла труппа, и запахло в помещении и вокруг девяносто третьим годом: размолвками, игрищами, далее – разносолами. Конец цельности и достоинству театра!
Из последних сил Кравченко отбился от чуждой задумки. Так тут возникла другая: а не передать ли театр из владения края во владение города? Руководство культурой забыло, что театр есть субстанция духовная, что в душах людей авторитет его блюдется тайно и гордо. И понижение статуса ударит по зрителю. Отбивается худрук и от этих перемен. И наживает дикую неприязнь. Двадцать два года был паинькой и вдруг – изгой! Нашлем на него кару, - а в дни политических борений и экономического беззакония зацепки находятся просто.
И вот идут дни, когда не спектакль и блеснувший в нем исполнитель занимают души зрителей, а самое больное – судьба Николаевского русского театра.
От автора добавлю: Для Кравченко важно высокое, искреннее, обнаженное чувство и правда того, что было вначале – Слово. А партии, кланы, чины и злато, все такое - мишура. У него последний актеришко на выходах выше трех столичных политиков; признает он одну партию – партию лицедеев. И пусть казнят, пусть милуют, а труппа жива, и ее признает зритель. Это понимают те, кто ходит в театр.
- Распни Его, распни! – орали в спектакле Литко «Страсти по Иисусу» фарисеи и саддукеи.
Но даже в мрачное средневековье завоеватель, взяв крепость, оглашал:
— Град на разграбление! Лицедеев и блудниц — не трогать!

Анатолий Маляров

Обложка журнала №064
Архив предыдущих номеров
2017 год:
0102
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005