Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Подписка
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

     ИМЕННОЙ РАССКАЗ     

КОЗЛОВ - ОТПУЩЕНСКИЙ

Пятьдесят лет назад в Художественном фонде понятие «зарплата» отсутствовало; впрочем, как и теперь. Работали по заказам. К юбилею вождя, к годовщине переворота, к вехам города угрюмые дяди вызывали в «белый дом» председателя фонда и передавали список мероприятий. Живописцы превращались в декораторов и штукатурили фасады, иллюминировали и гирляндили перекрестки, расписывали задники подмостков. Скульпторы и чеканщики доставали из загашников предусмотрительно слепленные и склепанные лики вождей и возвышенные образы современников. Портретисты по-быстрому разбивали на клеточки фотографии с фейсами передовиков и, как школьники, живописали хоть сверху вниз, хоть снизу вверх. Случалось, в четыре руки. Один здорово затягивал удавки на горле хлебодара, другой скромно декольтировал кофтенку на груди многостаночницы, а вытянутые физиономии и остекленевшие взгляды так и переходили из одного портрета в другой - халтура и есть халтура.
Заказы подороже председатель брал себе; что не осиливал сам, давал особо признанным еще при первых большевиках мастерам. Остальное получали те, кто чаще толпился в приемной, много говорил о социалистическом реализме и стоял на том, что типично не то, что чаще всего встречается в жизни, а то, что выражает передовую суть нашего общества.
Крохи, упавшие со стола, доставались Акакиям Акакиевичам. В последнюю очередь - Сере, то есть, Серафиму Козловскому, пережившему ряд красочных прозвищ: Козел, Сера, Башмачкин; всех лучшее придумал ему кликуху присяжный, но дотошный и, как ни странно, с подлинным вкусом - Лишний, искусствовед: Козлов-Отпущенский! Длинно, но хлестко, устаканилось.
Остроносый, лопоухий, тощий, с ясными, ну, вправду, на просвет, глазами и по-женски красивым опахалом ресниц, и еще – с вечно виноватой улыбкой. Серафим неизменно ходил в блузе старинного художника. Доброжелатели говорили, что досталась ему вещь через подвалы художественного музея, через пьяного сторожа, и была с плеча самого Василия Верещагина. Злая же молва доносила, что еще начинающим художником Сера купил ее на блошином рынке, но точно у пьяного пролетария. Этот простак стыдился писать по клеткам. Ездил к прототипам на околицы города, а то и в отдаленные колхозы. Получалось у него не по два портрета в день и по шестидесяти рублей, но по одному в неделю и – считайте сами. Кормился на медные гроши, терпел ухмылки и прозвища, самое печальное, воистину – Козлов-Отпущенский. Непродуктивный мужик – выжили.
Тощим и ветхим в неполных сорок лет и предстал Серафим пред очи директора телестудии.
- А что, в Союз художников не прошли? – был вопрос.
- Не словчился, - был ответ.
Это единственные слова, которые от мужичка слышали на новой работе.
Тут, к его подавленному разочарованию, он писал заставки с титрами весьма изысканного свойства: «Технический прогресс – крылья семилетки», «Воспитание в духе… залог высокого урожая», «Нигде нет краше столицы нашей»… Тасовал серые ставки, устанавливал свет, - все по своему разумению и собственными руками. Изображение в провинции долго держалось черно-белое, рабочего сцены по штату не полагалось, а штат подобран на юру, с бору по сосенке, и его непроходимость приходилось терпеть весь Божий день. Зато по вечерам, когда заканчивались репетиции и включалась программа, Серафим не шел домой, но запирался в отведенной под мастерскую крохотной комнатушке и писал что-то из души. Куратор из компетентных органов подглядел – варианты и варианты лежащего юноши. Никто не вникал и не интересовался, откуда прототип, вдохновение, одержимость и все такое.
Не знали ни в Художественном фонде, ни в телестудии, что дома у Козлова живет и живет странный сын. Ему шестнадцать лет, он занимает всю кровать.

Но вид у него и психика годовалого ребенка, даже меньше. Движения порывистые - руками, как рученьками, и ногами, как ножками, телом вкидывается и слабеет. Взгляд его блуждающий и бессмысленный, кормится он с ложечки и соски. Ноготки приходилось часто подстригать – в кровь царапал, рвал лицо и рыдал. Не плакал, а именно рыдал, по-взрослому и с каждым годом все ниже и ниже тоном, словно в глубине сознавал свое положение. Это убивало родителей.

Про уход и самые горестные перипетии намекали старики-соседи по предбаннику. Не пересказывали, только мычали и брезгливо кривились сквозь сведенные челюсти. Иногда, излишне обеспокоенные гамом за дверью, объясняли, то старик - старухе, то старуха - старику:
- От нормального не уродится калека. Яка хата - такый тын, якый батько - такый сын.
Супруга Серафима не могла оставить дитя, заработок мужа был скуден; отец семейства - не пробивной, потому дома вяло текли скандалы, правда, поток их был односторонний – сквозь рассохшуюся дверь долетал только женский голос.
Директор студии был недавно назначен впопыхах – из бывших уполномоченных по делам православной церкви. Шептались, что он тайно верит в Бога, а такой народ способен кое-что видеть вокруг себя и сочувствовать. И «белый дом» собирался его сменить. Не успел. По первому же году работы с Козловским, которого и тут величали Отпущенским, старик-директор выкрал завершенный вариант триликого портрета из каморки - мастерской своего художника, свернул в рулон и повез в столицу. Там был фестиваль достижений нового вида искусства - телевидения. Понимал добряк, что горестное живописное полотно с лежачим подростком и склонившейся к нему и отчаянно улыбающейся матерью, с отцом, стоящим спиной к семье и лицом к иконе… Все такое не имеет ни малейшего отношения к пропагандистской машине, но – авось! Больше телевидению показаться нечем – патока, фальшь, ни грамма святости.
Портрет (88 на 120) распяли в простенькой раме, небрежно, из сочувствия повесили при входе в первый зал и… дальше него посетители не ходили. А на третий день, вернее, в ночь, его аккуратно вынули из рамы и… все увеличивающаяся толпа граждан, жаждущих истинного искусства, могла удариться взглядом только в обрамленную стену. И алкать:
- Где? Ради чего мы пришли?!
Сказать, что по просьбе трудящихся партия сняла душераздирающую живописную сагу, этот удивительный акт творчества, эту спрессованную в прямоугольник судьбу людей - одного не вполне родившегося и двух до крайности отчаявшихся? На такое не решится дальновидный идеолог – вот они трудящиеся, толпятся и спрашивают. А ляпнуть: «Украли!» - та же партия спросит: где украли? в столице нашей родины? при советской власти? Мы что, гнилой запад?!
Голоса долетели до нашего города и обратились в упрощенные по-нашенски - слухи. Мол, сняли картину устроители выставки, потому что она слаба.., да этот пачкун сам пристыдился и выкрал свою пробу кисти.., да вообще никто не выставлял Козлова-Отпущенского в столице, его и не возили туда.
Но была горстка земляков, которая просила пропуск на территорию местного телевидения посмотреть копии, наброски, варианты. Стучались в крохотную мастерскую Серафима. Увы, не открывалась. Когда директор пришел со своим ключом, каморка была пуста – ни художника, ни его полотен.
Оказалось, под шум разговоров и с согласия местного партийного начальства портретиста Козловского снова перевели в Художественный фонд и дали множество заказов: снова же писать возвышенные лики передовиков, но уже по сорока рублей за штуку. Как прежде, с дагерротипов, разбивая на клеточки и по два на дню.
Неделю спустя, коллега по ремеслу, чертивший рядом клетки на фотографии звеньевого, заметил нервные подергивания Серафима у пюпитра. Оглянулся: тот собирал свои кисти, тюбики, складывал пюпитр.
- Я больше не приду, - отозвался он на широкий взгляд соседа.
- Что, вкусил славы и черная работа не про тебя?
- Я больше не могу.
Вечером соседи по предбаннику слышали из-за рассохшейся двери бьющие возгласы супруги Серафима:
- Господи! В кои веки – по полтыщи в месяц в руки, а ты!..
Потом вдруг рыдание взахлеб, явно юноши-младенца. И далее долгая оглушительная тишина ну, вроде ангел вылетел в скважину и унес душу…
Итак, в Художественном фонде Козловского не оказалось. Наутро впервые в своей руководящей деятельности председатель коллектива с парторгом пошли к нему домой. И там заперто.
- У них где-то в деревне живут родственники. Такие же оглашенные, как они.., - чопорно поджимая губы, наводила соседка.
Но интерес руководства к взбунтовавшемуся художнику погас: с глаз долой – из сердца вон.
- Человек у нас имеет право на ученье, отдых и на труд, - уходя, пропел парторг, в душе поэт, в миру - тайный пьяница.
Вот и вся история. И была бы она ни к чему, если бы пятнадцать лет спустя, в Охотном ряду, среди разделанных туш и брюхатых мясников не задержали шулера, торгующего странными портретами. Глянешь – наши прибитые человечки, а присмотришься – Ого-го!
Отделение милиции пригласило искусствоведа, единственного на полумиллионный город, по фамилии Лишний. Тот обалдел. Буквально уронил челюсть и потерял дар речи. Впечатлительный и дотошный специалист подался выяснять, откуда шедевры и кто автор.
И выяснил. За городом, в желтом доме, сидит корчеватый мужичок с залысинами, почти безусый, с козлиной бородкой. Глаза чистого ангела, себя в них видишь. Главный врач, поди, не умнее своего пациента, обеспечивает его холстами и красками, кистями и подсветами. А он пишет портреты своих «сокамерников». Куда деваются готовые вещи, неясно.Тяжелый на мысль медбрат говорит, что, по завершении, горе-художник сдает их в топку – не совершенны, мол; главный врач грамотно объяснил, что ему живопись эта интересна преимущественно как арт-терапия - лечащиеся сходятся к маэстро и ритуально сидят часами, смотрят, что там куролесит их молчаливый собрат. Как это на тряпке, при помощи конского хвоста, мазков и клякс получается живой дядя Корсунский или Петя из Малого дышла? В палатах – тишь, гладь и Божья благодать. Главный врач поучал:
- Собственно, то, что делает маэстро Серафим с пациентами клиники, и есть истинное назначение искусства.
Да, сестра-хозяйка, под лестницей и шепотом, сказала Лишнему, что через нее какой-то рыжий мясник забирает картинки – по червонцу штука, видимо, чтобы в утиль.
Искусствовед помрачнел, потерял аппетит и стал на всех перекрестках, в печати и по радио, трубить о гении, который появился в нашем захолустье.
Потом музейной властью отнял четыре полотна у шулера из мясного ряда, а сам, с позволения облздрава, каждый Божий день с утра усаживался в большом зале желтого дома, среди приникших, с вытянутыми лицами и вдохновенных лечащихся. Один, который на сегодня счастливчик, усердно позировал, выражая истинную свою ипостась, не отрывая взгляда от глаз художника; другой застывшим изваянием поддерживал пюпитр, третий, ноги калачиком, сидел на полу и подавал тряпье для протирки кистей. Искусствовед ждал и ждал, когда, наконец, ясноглазый маэстро вырвет очередное полотно из подрамника, швырнет его к двери и заплачет. Тут же подавал ему воды, медленно-медленно, чтобы не спугнуть мгновение, подбирал холст, сворачивал в рулон и, как невиданную драгоценность, прятал в длиннющий саквояж.
Дома распинал на треноге и всматривался. Лица говорили с ним. Смотришь – лысоватый мужичок средних лет: полосатая пижамка взбита, рука на костыле костистая и слабая. Но выражения лица! Белобрысый и смурной, он вдруг смотрится брюнетом, крупным, волевым; безусый – усатым, гладколицый – конопатым. Вот-вот откроет рот и произнесет голосом Иосифа Виссарионовича:
- А шьто скажет товаришь Жюков?... И засуху пабэдым.
А другой, тощий и длинный, старик-коромысло, в три четверти повернулся к вам и вот-вот изречет:
- Штыками можно многого достичь, но сидеть на штыках нельзя. – И поверишь, что это Наполеон первый.
А третий, удумавшийся, аккуратненький недокормыш, и впрямь похожий на затейника начала первого тысячелетия из далекой Александрии, он едва тянет заурядным голоском:
- Всякая женщина – зло. Но дважды бывает хорошей: или на ложе любви или на смертном одре.., - брошенный муж, потому философ.
Глаза с полотен все видят, лица выражают понимание тончайших нюансов бытия, волосы – натура, пижамы изношены точнехонько так, как они изношены наяву…
Лишний думал, думал: а ведь каждый из прототипов Серафима мог бы быть кем-то. Не Сталиным и Бонапартом, но Ивановым и Петренко, имена которых должно было писать с прописной буквы… Какими извилистыми путями эти люди пришли в психушку… на полотно Козлова-Отпущенского?
Искусствовед еще и еще дежурил у залы-мастерской Серафима, подбирал готовые, а точнее, чуть-чуть не готовые, как то и надо для полноты искусства, портреты. Задумал широкую выставку земляка в столице…
Как-то заговорил с главным врачом… Тот сказал:
- Серафим Козловский здоров. Невроз его – должная мера гениальности. Я бы его отпустил, но ему некуда идти. Не нужен он ни нашей живописи, ни нашему быту. Пускай…

Анатолий МАЛЯРОВ

 
Обложка журнала №065
Архив предыдущих номеров
2017 год:
010203
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005