Всеукраинский общественно-политический журнал
О журнале
Концертное агентство
Рекламодателям
Контакты

Последний номер

Netexchange.ru

Ukrainian banner network

              ИМЕННАЯ БЫЛЬ              

Шаталова Зоя: Бог терпел и нам велел

Подарок из прошлого

Мой прапрадед в юности был безденежным чабаном, под степным палящим солнцем пас хозяйских овец; любил раздольную украинская степь, которая была ему и домом, и прибежищем, и постелью, и родной матушкой. За его неунывающий, удалой нрав, подобный степному буйному ветру, его и кликали Буйным. Фамилия эта до сих пор ветром-непоседой гуляет по белу свету и нашему роду.
И однажды, где-то в 1870 году, мать-земля по-царски одарила полюбившегося ей парня: указала курган, у которого он нашёл дождями вымытую старинную золотую монету, чудом или по чьей-то доброй воле отделившуюся при захоронении от клада – смекалистый хлопчина вырыл весь золотой подарок из прошлого, цены которому явно не знал. В Горно­стаевке Херсонской губернии некий князь продавал своё имение, к нему-то и явился странный покупатель.
– Чего тебе надобно, чабан? – оценив пришедшего, спросил князь.
– Слышал, это имение продаётся.
– Оно не по твоему карману, иди себе с Богом, пастух! – засмеялся продавец.
– А ты, князь, не смотри на мои карманы: если начну ними трусить, посыпется золото. Называй цену, – дерзко настаивал пришелец.
В княжеском имении было 800 десятин земли, поделенных впоследствии чабаном-помещиком по 200 десятин на каждого из четырёх сыновей. Трое из братьев вели хозяйство экономно, желая преумножить наследство – в 1917-м это оказалось для них губительным. Степан же над деньгами не трясся, тратил их легко, красиво и весело; жил на широкую ногу: устраивал многолюдные праздники, любил вихрем пронестись по посёлку на тройке. Помня о бедной юности отца, финансово не обижал крестьян, ежедневно доставлял работникам бесплатные сытные горячие обеды прямо на поле. И сам любил с ними посидеть за обедом, поговорить о жизни. Трудяги гордились своим помещиком и нахваливали хозяина перед людьми его братьев. Благодаря защите селян революционные репрессии семья пережила безболезненно: Степан своё добро отдал не жалея, но и его, по им же установленным правилам, тоже не обидели.
Прадед Степан, овдовев, вновь женился, всего имел шестерых детей, среди которых была и Елена – веточка нашего рода.

Сватовство

Мои бабушка Елена Степановна и дед Тимофей Сидорович обое родом из Горностаевки на Херсонщине; женились в 1925 году не по любви, но жили дружно, наверное, потому что были редкими трудоголиками. При разности темпераментов и взглядов у них была удивительная несовместимая совместимость характеров.
Степан, русский человек, воспитал в дочери доброту, евангельское всепрощение и безоглядную щедрость: добро наживаешь, чтобы родным помогать и всех радовать. И внешне она пошла в отца. В молодости это была русоволосая девушка с правильними, нежными чертами лица, до конца своих дней обладавшая не только осанкой и статью балерины, но и стремительной походкой. Дед ходил в вразвалочку, а бабушка – еле сдерживая бег.
От матери, происхождением из литовских переселенцев, к Елене перешли немногословность и царственная, дипломатичная сдержанность. Дед-чабан передал Елене неистребимую потребность трудиться. Ранняя смерть родной матушки и строгие порядки мачехи приучили девушку, закрывшись от внешнего негатива, жить бурной внутренней жизнью и никак не проявлять свои эмоции на людях.
Елена была нравственным стержнем нашего рода. Бескорыстную, жертвенно преданную, её любили и почитали, я же, воспитанная бабушкой, перед ней благоговела. У неё не было привычки говорить о себе, хвастаться, перечислять свои заслуги, но эта простая женщина всегда светилась естественным внутренним величием, и все наши взоры были сконцентрированы на ней, как на иконе.
Дед же Тимоха, чистокровный колоритный украинец, всегда был человеком богомольным и греховодником одновременно. Жадный до жизни, по-детски эгоистичный, он имел острый и насмешливый ум, был артистичным, заводным, находчивым, за словом в карман не лез. Слыл хозяином – хватким, бережливым, но не жадным. Великий труженик, он и чужого не возьмёт, и своего не отдаст. На просьбы купить безделушку откажет: «Копійка руб береже!» – но соберёт кругленькую сумму и даст на золотые кольца всем внучкам. А «пындыкы-мындыкы» покупала внукам бабушка, на что дед ворчал: «Балуєш дітей, привчаєш їх транжирить гроші». Зато, Бог ты мой! сколько было радости, когда мы с бабушкой после приезда в село торговой лавки приносили домой торбы с ситром, пряниками, конфетами, халвой, платьями, платками, косынками и всякими безделушками; закатывали пир и открывали примерочную. Деду тоже было сладко и весело, но он подшучивал над нашими «собачьими радостями». Я пировала, наряжалась, пела «ля-ля» и танцевала – дед смеялся, подзадоривал, хлопал в ладоши, приговаривая: «От дурне, як сало без хліба!» А за благодушно-восторженным тоном слышалось: «От молодец! В меня пошла!»
В бабушке дед чувствовал свою судьбу, тыл, надёжный оплот, спасение. Сам невзначай обижал жену, но был её защитником перед другими. Алёна, или Олэна, как он её называл на украинский манер, обиду ему в двух словах выскажет, но больше никогда не упрекнёт, а когда тот, защищая своё понимание справедливости, «жёг мосты» и выходил из рамок порядочности и такта перед людьми, всегда его останавливала:
– Тимош, як же ж тобі не стидно! Та хіба ж так можна! Безсовісний ти! Сядь замовкни! Дед, как упрямый ребёнок, огрызался, но слушался. Но только сядет разгневанный, тут же выбросит такую острую по ситуации шутку, что приведёт всех, но в первую очередь себя, в весёлый восторг.

***

Двадцатидвухлетнюю Елену, красавицу и скромницу, мачеха за любимого, но небогатого Алексея из соседнего села не отдала, бездушно распорядившись перед сватами:
– Рано їй заміж, може, й кращий залицяльник знайдеться.
А у молодых было уже всё сговорено, и девушка ждала сватов от своего ухажёра. На посиделках у Елены кровь в жилах закипала, когда Алексей нежно смотрел на неё, брал за руку, садил на колени, шептал на ушко дурманящие слова. Алексей прислал сватов, но их опередила примчавшаяся дальняя родственница мачехи, жившая по соседству со сватьями и что-то с ними не поделившая, наговорила гадостей, отговорила давать согласие на свадьбу. А позже сожалела и всё просила извинения за содеянное, рассказывая, какой Алексей хороший хозяин, да заботливый отец, да как «на руках носит свою жену». Удручённый отказом, парень тогда поспешил жениться, будто знал о своём коротком счастье: с войны он домой не вернулся – оставил вдову с двумя детками. Через всю жизнь, пряча ото всех, пронесла бабушка эту любовь в сердце – мне поведала в редкие минуты откровения. Подросток, я постаралась утешить горячо любимую бабушку:
– Ба, а може, й краще, що так згоїлось: у нього ж був короткий вік.
– Ні, онучко, не краще: цілих 16 до­воєнних років ми могли бути разом, а я й на рік тоді дала б згоду. І доля, можливо, склалася б по-іншому, – задумчиво говорила о своей душевной тайне бабушка, а сама была не рядом – вглядывалась в далёкое прошлое, и тени короткого счастья и роковой разлуки проплывали у неё перед глазами. Я обняла свою голубку.
Узнав о женитьбе Алексея, девушке было всё равно, за кого идти замуж. И тут с весёлой компанией подоспел со сватовством лихой двадцатилетний Тимофей Онищук. Пока сваты договаривались,
молодые в соседней комнате ждали
«приговора»: Тимоха по-джентльменски
выложил на стол три жмени жареных
семечек, и ошарашенная невеста молча на пару с женихом, сидящим напротив, лузгала их целый час, не смея взглянуть на суженого.
– Бабулечка, ты же и сейчас стройная и красивая, почему дед тебя не любил? – озадаченная неромантическим сватовством, спросила я у бабушки.
– Хлопці задивлялись на мене, але моє дівування без Олексія закінчилося. Тимоха був видним хлопцем із заможної, але не настільки, як наша, сім’ї. Він добивався любові розгульної Клавки, але при сватанні получив від неї гарбуза і з помсти пообіцяв: «Ну так женюсь на найкращій, не чета тобі! Ще пожалієш!» – і повернув коней до хати мого батька Степана Буйного. Клавка таки жалкувала, і Тимоша, вже жонатий, спочатку бігав до неї.
– Ты ревновала?
– Ні, я ревнувала Олексія. А Тимош вчепився за мене, як чорт за грушу, старався мені сподобатись, перед весіллям приносив віршовані листи: «Тучки-тучки, згорніть нас до кучки! Хмарки-хмарки, зведіть нас до парки!»
– Трогательно, прямо народные заговоры.
– Він любив розсипати прислів’я та приказки, особливо похабні.

***

В огромной семье мужа, куда Тимофей привёл жену, каждый был сам за себя. Поддержку и понимание молодая невестка нашла только в лице беспомощного деда Фёдора, греющего на печи свои старые косточки. Дедок был худющий, его забывали кормить, попрекали куском хлеба, называли дармоедом. Елена жалела дедулю, кормила, носила лакомства, следила за чистотой его белья и постели. Дед души в ней не чаял, но, кроме доброго слова и горячей молитвы, ничем помочь ей не мог, хотя видел, как на работящую девушку вскоре навалили всю домашнюю работу, а старшая из сестёр Галина, засидевшаяся в девках, часто её обижала грубым, насмешливым словом. А бабушка за всю жизнь так и не научилась давать отпор обидчикам: молча проглотит чужую злобу или скажет: «Совісті у вас немає!»  – никому не пожалуется, не осудит, лишь украдкой смахнёт слезу и с достоинством понесёт сердечную горечь, ни на кого её не перекладывая.
С появлением Шурочки, первого ребёнка, у молодой матери появился смысл жизни – отныне и до последних дней бабушка будет Берегиней нашего рода. Между молодыми установилось понимание, они стали жить своим домом. Через четыре года родилась Валечка, в семье её называли Валинкой.
Жили они за деревней на хуторе, имели огород и немалый надел земли для засева зерновых; держали быка, двух лошадей, корову, тёлку, домашнюю живность; был у них инвентарь и ручная швейная машинка. Неутомимые труженики, они работали весь световой день, начиная его едва забрезжит рассвет и пропоют петухи и заканчивая с наступлением темноты, когда уже ничего на улице не разглядеть. Отдыхали только во время недолгого ночного сна да застольных перекусов, которые по обилию приготовленных Еленой блюд походили на трапезу. Каким-то непостижимым образом моя бабушка в свои от 22-х до 30-ти лет успевала держать в идеальном порядке дом и огород, растить детей, всех обстирывать, обшивать, ежедневно вкусно и разнообразно печь, варить, жарить и шкварить для всех домочадцев. До самой старости всё она делала быстро, в один присест. Дед в доме был настоящим хозяином, у которого каждая верёвочка, каждый гвоздик имели свою цену и место. Их жизненные запросы были разумно минимальны и по-деревенски скромны. Во время сезонных пахотно-посевных и уборочных работ деду помогали двое наёмных работников, труд которых оплачивался по договору. Хорошо, как родной батюшка, кормить работных людей для Елены было делом совести. Все их начинания сопровождались молитвой.

Кулачество

В 1933 году, в суровую пору коллективизации, семья попала в разряд «кулаков» и была «раскулачена». В доме Онищенко приготовились к высылке: упаковали ручную кладь: самое необходимое и ровно столько, чтобы нести в руках. Елена, пожертвовав многими вещами, решила взять с собой и ручную швейную машинку, с помощью которой рассчитывала в чужом краю подрабатывать шитьём. Пришли подвыпившие напыщенные члены комиссии, давно пропившие свои земельные наделы, и стали шарить по сусекам. Машинку швейную, конечно же, отобрали. Кроме животных и инвентаря, которые отчислялись колхозу, остальную поживу мелочно делили между собой, набивая неподъёмные клунки для перетаскивания в свои хаты. Когда уже нечего было «конфисковывать», один из пьяных «членов» заметил, что на малышке намотана материя. Он толкнул её на пол, взялся за крайний конец семиметрового байкового отреза и, никого не подпуская, стал со злым весельем быстро его разматывать, поднимая отрез вверх и наматывая его на локоть. Перепуганная девчушка, перевёртываясь на полу, подпрыгивала, как мячик, набивая на личике и ручках синяки. Громкие вопли матери, матерный крик отца, рёв детей перекрывало злое, мстительное ржание «активистов», вершителей «правосудия», предвкушающих
«сытую» жизнь от награбленного, без «кулаков», но не способных понять, что чужого добра хватит ненадолго, и через время ветер вновь будет гулять по хатам у пьющих да нерадивых хозяев.

***

Пройдут годы, и мои раскулаченные труженики с их неистребимой жаждой жизни вновь поднимутся: бабушкина хата будет по-прежнему самой чистой, уютной и сытой на деревне. И ни разу ни жалоб, ни проклятий за поруганную жизнь от наших стариков никто никогда не услышит. То ли внуков оберегали от тяжкого душевного груза, то ли житейская мудрость подсказывала не трогать прошлое, но скорее искренняя вера в Бога не позволяла носить камни за пазухой. Только однажды, после моей влюблённости в «Поднятую целину» Шолохова и восхищения книгой, мне мама всё расскажет. Я верила и маме, и Шолохову, но, как ни старалась, ни после самостоятельного прочтения романа в 14 лет, ни во время изучения его в школе в 17 лет, всё свести к одному знаменателю не смогла.
После тяжких испытаний бабушкина жизненная философия заключалась в словах «Бог терпел и нам велел». Редкие внутренние протесты дедушка гасил мудростью ожидания справедливого Божьего Суда, сводившейся к пословице «Бог не теля, баче звідтиля».

***

Валинка в работе и жизни будет быстрее огня; прибавлять четырёхзначные числа и прогонять в уме различные жизненные и рабочие комбинации она будет с виртуозной быстротой. За ней никто не сможет угнаться ни в поле, ни на ферме, ни в руководстве людьми, ни в организации труда. Переданные от деда практичность, ум и задор сделают её общепризнанным и непререкаемым лидером в колхозе. «Атаман в юбке», она могла повести «бабье царство» в огонь и воду, и мужики отступали, а начальство шло навстречу.
Мама жила по принципу: «не оскудеет рука дающего», а в трудные минуты не уставала повторять: «Мы не знаем промысла Божьего: что ни делается – всё к лучшему!» В ней переплетутся бабушкина доброта и дедушкины артистичность и предприимчивость.

***

Для семьи с малыми детьми долгая дорога в далёкую архангельскую деревню в душных товарных вагонах, на бричках и пешком была мучительным потрясением, потому что относились к раскулаченным как к пожировавшим на своём веку преступникам: грубо, бездушно и оскорбительно. Елене, не знавшей, что такое праздность, приходилось молча натягивать на своё хрупкое тело эту волчью шкуру, чтобы выжить и сохранить детей.
Поселили их за деревней прямо в лесу во временных холодных бараках. Соорудить для своей семьи землянку, наполовину вросшую в землю, было личным делом каждого. Рыли небольшие ямы-котлованы, стены и пол утепляли обтёсанными еловыми стволами, из брёвен сооружали лавки-топчаны и стол, крышу чем только ни покрывали, с печником укладывали печку – очаг жизни. Землянку накрывали еловыми ветками для защиты от ветра и маскировки от лесных зверей, так как часто ночью приходили волки, окружали жилище и, пугая людей, долго выли, чуя добычу.
Женской и мужской работы не было – все валили лес. Вручную. Топорами. Зимой и летом. Девочки оставались дома и зимой топили печку, а летом рвали по два мешка травы для хозяйских коров за 2 стакана молока, собирали ягоды и грибы. На маленьких огородных клочках земли умудрялись что-то выращивать. Мизерной зарплаты хватало на нищенскую, впроголодь жизнь. На выполнение нормы уходила вся жизненная энергия, а на семью сил не оставалось, но забота о девочках открывала второе дыхание: варили картошку с грибами, нехитрые супчики, иногда, когда в расставленные силки попадались зайцы, накрывали праздничный стол.
Жизнь каторжан мало чем отличалась от судьбы этих ссыльных, наказанных за трудолюбие и хозяйственность. Изгоев вывезли, дали в руки топоры, определили нормы, следили за их выполнением, а о людях, их быте забыли, оставив на произвол судьбы, бросив на выживание. Невозможно даже на минуточку представить, что чувствовали эти люди, какую обиду в сердце несли, на что надеялись, о чём молились на ночь. Как можно было додуматься – целый социальный пласт, лучших из крестьян, живых людей вместе с детьми вычеркнуть из жизни, сделать жалкими, бесправными рабами!.. Надежды на выживание не было, и люди, не имея документов, всё же стали убегать в родные края, надеясь на авось. Через три года дед убежал первым как бы в разведку, пообещав устроиться, заработать денег на переселение семьи, подготовить почву для переезда и вернуться за женой и дочерьми. В промышленной зоне Донбасса не хватало рабочих рук, и там можно было устроиться на работу без документов. Беглецы об этом знали и пополняли рабочий класс Донбасса. В их числе оказался и наш дед.
Ещё через два года наступил момент, когда изнурённая тяжким физическим трудом, худая, как тень, 35-летняя мать, с такими же тощими детьми, уже не могла свести концы с концами. И она, не имевшая сил смотреть на голодных дочерей, ранним летом 1938 года решилась на немыслимый для себя поступок – идти с торбой по сёлам побираться и рыться в отходах в поисках картофельных очисток. Старшей Шурочке было уже 12 лет, она, как и мать, стеснялась просить, а девятилетняя бойкая Валюха ничего не боялась и не стеснялась, особенно когда речь шла о еде. На неё-то Елена и надеялась, отправляясь в постыдное странствие. Валечку не нужно было учить – она искренне и слёзно выпрашивала подаяния у сердобольных людей.
– Шура, детка, у тебя десять картошек на неделю; заваривай чай из трав и сушёных ягод; рви траву для хозяйской коровы за стакан парного молока.
– И не стесняйся просить у хозяйки корочки хлеба, – советовала сестричка.
– В крайнем случае, конечно, попросишь у хозяйки хоть что-нибудь съестное, а я вернусь – отработаю, я её предупредила. Молись Богу и жди нас, мы через неделю вернёмся, – наказывала, говорившая уже по-русски, мать.
Когда через девять дней Елена вернулась с двумя большими торбами спасительных сухарей и картофельных очистков, Шурочка уже опухла от голода, неподвижно лежала на лавке, говорила еле слышным шёпотом и не вставала на ноги – умирая, она так и не стала просить подаяний. Голода уже не чувствовала – её, всеми покинутую, беспокоили только ночные гости – волки, вой и скребки которых прямо возле землянки заставляли её ночью трепетать от страха. Благодаря травам и принесённой еде, Елена еле выходила долго болевшую дочку. Но когда та окрепла, твёрдо решила: на мужа
надежды нет, нужно во что бы то ни стало бежать на Украину. Из двух несчастий она выбрала меньшее.

***

Два мешка спасительных сухарей… Елена о них не забывала ни-ко-гда! Выпрошенные в стыде и унижениях, их хватило, чтобы её дети не умерли от голода… Инстинкт самосохранения сподвиг Елену всю оставшуюся жизнь подсушивать хлебушек и всегда хранить на чердаке ровно два мешка сухарей. Скармливая сухарики домашним питомцам, чтобы не залёживались, каждый месяц она их обновляла…

Видение

Собрав нехитрые пожитки, мать, худая, как девочка, с детьми направилась к мужу на Донбасс. Пешком и на перекладных добрались до железной дороги, а там на товарняках с пересадками беглянки продолжали свой нелёгкий путь. Но вскоре на одной из заброшенных Богом станций еда у беглецов закончилась, не осталось и вещей, которые можно обменять на хлеб. Ожидая утреннего поезда, беглянки устроились в каком-то тупиковом станционном коридорчике без света, но с узким высоким окном. Оберегая от волнений мать, Шурочка успокаивала голодную, плачущую, монотонно просящую хлеба сестру. И всё же, когда младшенькая уснула на старых фуфайках, расстеленных прямо на полу, у Елены, когда она подумала о завтрашнем голодном дне, за много лет скитаний впервые сдали нервы. Она, сидя на стуле, начала беспомощно, истерично плакать, причитать и бить руками о свои колени:
– Нет у меня больше сил! Да когда ж это закончится!? Да сколько ж можно терпеть!? Ну ведь всякому терпению приходит конец!!
– Мамочка, не плачь, я помолюсь, и Бог нам поможет! – утешала Шурочка.
– Да где ж тот Бог? Да как Ему нужно молиться, чтобы Он увидел безмерность страданий невинных детей! Чтоб услышал, как они скулят, как голодные бездомные щенята, лёжа на грязном полу! Чтоб испытал то, что испытывает беспомощная мать, глядя, как медленно от голода и лишений умирают её дети! Нет Его для нас! – выпрямившись, Елена замахнулась на звёзды, безучастно заглядывавшие в тёмное окно.
Дочка с плачем бросилась обнимать мать, и вдруг остановилась как вкопанная... Ночное окно осветилось ярким светом, и в его проёме проявился в бело-сером рубище образ распятого Иисуса, склонившего на плечи свою израненную голову. Мать и дочь замерли, пронзённые страхом. Видение длилось несколько секунд. Елена, очнувшись, упала на колени, стала, крестясь, неистово молиться и бить поклоны:
– Прости меня, Всесильный Боже, Царю Небесный! Прости меня, грешную! Судие Праведный! Не наказывай детей моих за мои грехи! Я всё поняла: Ты тоже страдал, а я забыла о Твоих страданиях! И Богородица, как и я, была беспомощна, видя, как умирает Её Сын, а я посмела святотатствовать! Прости меня, Боже милостивый! Отче Наш! Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое! Да будет воля Твоя!..
Шурочка стояла рядом на коленях и, сложив ладошки, горячо шептала:
– Помилуй, Боженька, мою мамочку!.. Боженька, спаси, помоги нам!..
Господь, позволив неумолимому року отмерить Елене страданий полной мерой, какую она только могла вынести, пришёл к этой грешной великомученице, отозвавшись на её отчаянные стенания.
Бабушка и раньше не роптала на жизнь, а после этого видения уже никто и никогда от неё не услышит ни жалоб, ни стонов, ни упрёков на превратности судьбы. Она поняла: Господь, терпевший муки не за свои, а за людские грехи, явился перед ней не в сиянии, а в страдании, не с оливковой ветвью, а распятым на Животворящем Кресте Господнем; явился как Благая Весть о том, что и у неё хватит жизненных сил вынести все невзгоды и победить все беды, вырастить детей, дождаться внуков и правнуков и быть всеми любимой. Потому что «Бог терпел и нам велел». Потому что всё проходит – пройдут и жизненные грозы. И, умирая, она скажет Шуре: «Ни на кого за меня не обижайся – у меня нет врагов».
После пережитого потрясения в Елене укрепилась вера, прибавились силы, пришла от добрых людей помощь, и они таки добрались до Донбасса.
Дед к этому времени уже давно жил с другой женщиной, которой, правда, ничего не обещал. Он помог жене с жильём –выбил в барачных отсеках комнатушку для семьи, устроил Елену на промышленную стройку, где сам работал, вымолил у жены прощение за измену и затягивание с переездом, и они вновь объединились, чтобы выживать на полулегальном положении. Спокойствия не было, так как за побег человек исчезал в лабиринтах ГУЛАГа на десять и больше лет. Но таких несчастных на Донбассе было много, и это обнадёживало. Дочки ходили в школу: Валя училась легко, задачки решала даже за сестру; Шура училась хорошо, но с
трудом. Дети отныне не голодали, по ночам не вздрагивали от воя волков и, не понимая ни бесправного положення семьи, ни трагедии матери, жили спокойно,
одинаково любя как «мамочку», так и «папочку».
А впереди всех поджидало суровое военное лихолетье...

Обложка журнала №082
Архив предыдущих номеров
2019 год:
010203
2018 год:
01020304
2017 год:
0102030405
2016 год:
010203040506
2015 год:
0102030405
2014 год:
01020304
2013 год:
0102030405
2012 год:
010203
2011 год:
010203040506
2010 год:
0102030405
2009 год:
010203040506
2008 год:
010203040506
2007 год:
010203040506
2006 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2005 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06
2004 год:
01 02 • 03 • 04 • 05 • 06

  Укра?нськ_ 100x100

  Укра?нськ_ 100x100

Наши партнеры






META-Ukraine
Украинский портАл


 

Designed by Vladimir Philippov, 2005